<<
>>

[О рассуждении посредством идей]

[...] Вы утверждаете, что Вы «были далеки от осуждения моего способа [рассуждения посредством] идей, пока не увидели, что он сделан единственным основанием достоверности и используется для разрушения таинств нашей веры», как Вы заявили мне вначале 39

Милорд, тот способ, против которого Вы возражали сначала, был способом достижения достоверности только посредством ясных и отчетливых идей, что очевидно из приведенных выше слов Вашей милости.

Однако, как Вашей милости теперь известно, мой способ достижения достоверности посредством идей не предназначен для его использования в целях разрушения таинств нашей веры, и это, следовательно, не может более приписываться моей книге, там как не имеет к ней никакого отношения. Поэтому из сказанного Вашей милостью выше мне совершенно неясно, в чем Вы меня теперь обвиняете.

Однако несколько ниже я нашел следующие слова: «Когда новые термины используются дурными людьми с целью способствовать скептицизму и неверию и разрушать таинства нашей веры, мы имеем основание исследовать их и рассмотреть их основы и тенденции. И истинной и единственной причиной того, что я взялся за рассмотрение этого способа достижения достоверности посредством идей, было то, что я нашел, что он применяется с указанными целями».

Здесь Ваша милость, по-видимому, направляет всю силу своего обвинения против новых терминов и их тенденций.

А в другом месте Ваша милость высказывает следующие замечания: «В последнее время мир странным образом увлечен идеями, и нам говорят, что с помощью идей могут совершаться странные вещи. И все же эти идеи в конце концов оказываются лишь обычными понятиями вещей, которыми мы должны пользоваться при нашем рассуждении. Вы (т.е. автор «Опыта о человеческом разумении») говорите в главе о существовании бога 40, что Вы считаете наиболее правильным выражать свои мысли самым обычным и известным способом, с помощью обычных слов и выражений.

Я хотел бы, чтобы Вы поступали так во всей Вашей книге, ибо тогда Вы никогда не предоставили бы врагам нашей веры случая ухватиться за Ваш новый путь идей как мощное оружие (как они воображали) против таинств христианской веры. Но, возможно, Вы еще долго продолжали бы получать удовлетворение от Ваших идей, если бы я не обратил на них внимание и не нашел, что они используются повсюду, чтобы наносить вред».

Из этих выдержек очевидно, что, по мнению Вашей милости, введенные мной в моей книге новые термины, и в частности упомянутый Вами термин «идеи», «могут иметь опасные последствия для той истины, которую Вы стремились защитить». И в каждой из этих выдержек Вы объясняете, что причина, по которой Вы считаете, что идеи «могут иметь опасные последствия для той истины христианской веры, которую Вы стремились защитить», состоит в том, что они уже использовались с такими целями. И, как Ваша милость утверждает, «возможно, я еще долго получал бы удовлетворение от моих идей, если бы Вы не обратили на них внимание и не нашли, что они используются с дурными целями». В конечном счете, как я осмелюсь думать, это сводится к тому, что Ваша милость опасается, что идеи, т.е. термин «идеи», рано или поздно могут привести к очень вредным последствиям для той истины, которую Вы стремитесь защитить, потому что они могут быть использованы в споре против этой истины. Ибо я уверен, Ваша милость не думает, будто сами вещи, обозначенные термином «идеи», «могут иметь опасные последствия для той истины веры, которую Вы стремились защитить», поскольку такие [термины] использовались против нее. Ибо это значило бы, что Ваша милость предполагает, что те, кто выступает против этой истины, не имеют при этом никаких мыслей. Ведь вещи, называемые идеями, суть лишь непосредственные объекты нашей души во время мышления. Так что всякий, кто будет выступать против той истины, кото- рую Ваша милость защищает, должен пользоваться вещами, называемыми идеями, если только он не может обойтись без всякого мышления вообще; ибо тот, кто мыслит, должен во время мышления иметь в своей душе какой-то непосредственный объект мышления, т.

е. должен иметь идеи.

Считает ли Ваша милость, что к опасным последствиям для истины веры, которую Ваша милость стремится защитить, может привести имя вещи, или же сама вещь, или звуковая форма идей, или то, что идеи обозначают; [в любом из этих случаев] Ваше рассуждение представляется мне, не скажу — новым способом рассуждения (ибо так Вы назвали мой способ), но, если бы оно не было Вашим, я бы подумал, что это весьма необычный способ рассуждения — выступать против книги, в которой, как Вы сами признаете, идеи не используются с дурными целями и не направлены во зло, т. е. выступать [против идей] только потому, что их используют с дурными целями те, кто выступает против Вашей милости. Ваша милость считает, что используемые таким образом идеи могут привести к опасным последствиям для той истины, которую Вы стремились защитить. Считаете ли Вы, что к опасным последствиям для этой истины могут привести идеи как термины или идеи как непосредственные объекты души, обозначенные этими терминами; [и в том и в другом случае] я не вижу, каким образом то, что Вы, милорд, написали против изложенного в моей книге понятия идей, помешает Вашим противникам использовать их для нанесения вреда, как они это делали раньше.

Как бы то ни было, но факт заключается в том, что Ваша милость полагает, что эти «новые термины, эти идеи, которыми мир в последнее время так странно увлечен» (хотя в конце концов Вы признаете, что они оказываются всего лишь обычными понятиями вещей), «могут привести к опасным последствиям для этой истины».

Милорд, если некоторые лица в своих ответах на Ваши проповеди и в своих других памфлетах, в которых, как Вы жалуетесь, они так много говорят об идеях, слишком надоедали Вашей милости этим термином, не удивительно, что Вы устали от этого звука. Однако, как ни естественно для нашего слабого строения оскорбляться любым звуком, который вызывает в наших ушах назойливый шум, все же я не сомневаюсь, милорд, что Вы более высокого мнения об истинах Вашей веры, чтобы думать, что какая-нибудь из них может быть опрокинута или даже поколеблена дыхани- ем, превращенным в какой бы то ни было звук или термин.

Имена — это лишь произвольные знаки понятий, и, коль скоро они достаточно соответствуют им в употреблении, я не знаю никакого другого отличия, которое каждое из них имело бы в отдельности, кроїте того, что они могут иметь или легкое или трудное произношение, а также более или менее приятное звучание; и довольно трудно предугадать, какие особые антипатии они могут вызвать у отдельных людей.

В одном я уверен: ни один термин сам по себе не может ни в какой мере противоречить истине любого рода. Только суждения действительно противоречат или могут противоречить истине какого-либо положения или доктрины. Таким образом, никакой термин не имеет привилегии быть противопоставленным истине.

Нет такого слова, которое нельзя было бы включить в суждение, опровергающее самые священные и самые очевидные истины. Однако в этом повинен не сам термин, а тот, кто его использует. Поэтому я не могу легко убедить себя (что бы Вы, милорд, ни сказали в пылу спора по интересующему Вас вопросу) в том, что Вы уделяете так много внимания моей книге только потому, что в ней так часто употребляется слово «идея». Разве его употребление вместо слова «понятие» (которому, на Ваш взгляд, оно, по-видимому, соответствует по своему смыслу) заключает в себе столь большой вред, что Вы только из-за частого употребления слова «идея» в моей книге решили потратить на нее некоторую долю Вашего драгоценного времени и Ваших мыслей? Это означало бы, что Ваша милость высказывается лишь против несовершенства речи. Признаюсь, милорд, с Вашей стороны было большим снисхождением упрекнуть только в этом, поскольку данное слово занимает весьма большое место в [работе,] написанной Вашей милостью против моей книги. Чтобы угодить Вашей милости, я охотно заменил бы термин «идея» каким-нибудь более удачным, если бы Вы или кто-нибудь другой смогли бы мне в этом помочь. Мне помнится, что я уже где-то в моей книге объяснял, почему термин «понятие» не так хорошо, как термин «идея», обозначает всякий непосредственный объект души во время мышления, и показал, что термин «понятие» но своей специфике более соответствует известному виду этих объектов, а именно тем, которые я называю смешанными модусами. По-моему, «понятие красного» и «понятие лошади» звучит гораздо хуже, чем «идея красного» и «идея лошади». А если кто-нибудь полагает, что первое лучше, то я не спорю, ибо я не испытываю ни пристрастия, ни антипатии к какому бы то ни было произносимому звуку и не нахожу ни в одном из них какого-либо обаяния или очарования.

Но я не вижу, почему слово «идея», соответствует ли оно или нет в должной мере предъявляемым к нему требованиям, может стать хуже или лучше от того, что им пользовались дурные люди, или от того, что оно было использовано с дурными целями.

Если бы это могло служить основанием для осуждения или отказа от какого-нибудь термина, нам пришлось бы отказаться от терминов «Священное писание», «разум», «восприятие», «отчетливый», «ясный» и т. д.; более того, даже имя самого бога не избежало бы той же участи, потому что я не думаю, чтобы какой-нибудь из этих или любых других терминов не был использован подобными людьми с указанными целями. И «если унитарии в своих недавних памфлетах слишком много говорили об идеях и странным образом развлекали ими мир», то я не могу поверить, что Ваша милость думает, что это слово станет хотя бы на йоту хуже или более опасным лишь потому, что они им пользуются 41. И хотя Вы, Ваша милость, написали, что я, «возможно, еще долго продолжал бы получать удовлетворение от своих идей, если бы» Вы «не обратили на них внимание и не нашли, что ими пользуются, чтобы наносить вред», все же я надеюсь, что после того, как Вы еще раз рассмотрите этот вопрос, Вы позволите мне продолжать получать удовлетворение от своих идей, т. е. столько удовлетворения, сколько я могу получить от такой незначительной вещи, как пользование тем или иным термином, даже если бы он был использован другими с целью нанести вред.

Если бы я совершенно исключил этот термин из моей книги и повсюду вместо него поставил слово «понятие» и если бы все сделали то же самое (хотя, я надеюсь, Ваша милость не считает меня настолько тщеславным, что я будто бы могу подумать, что все последуют моему примеру), моя книга, по-видимому, больше понравилась бы Вашей милости. Однако я не вижу, как бы это могло хотя бы на йоту уменьшить вред, на который Вы жалуетесь. Ибо унитарии, чтобы причинять вред, могут с таким же успехом использовать слово «понятие», как они используют слово «идея»; если только они не такие глупцы, чтобы полагать, будто этим замечательным словом — «идея» — можно творить заклинания и будто сила того, что они говорят, заключается в звуке, а не в смысле терминов. В одном я уверен: истины христианской религии не более могут быть опровергнуты с помощью одного слова, чем с помощью другого.

Они вообще не могут быть опровергнуты или подвергнуты опасности посредством какого бы то ни было звука. И я склонен надеяться, что Ваша милость согласится, что в самом слове «идея» нет вреда, потому что Вы утверждаете, что не обратили бы на мои идеи никакого внимания, «если бы враги нашей веры не воспользовались моим новым способом [рассуждения посредством] идей как эффективным оружием против таинств христианской веры». Здесь под «новым способом идей» нельзя, я думаю, представить себе ничего другого, кроме того, что я выражаю свои мысли с помощью слова «идеи», а не с помощью каких-нибудь других, более обычных в английском языке слов или слов более древнего происхождения.

Признаюсь, милорд, часто встречающиеся в Вашем письме выражения «мой новый способ идей» или «мой способ идей» — это слишком широкие и сомнительные выражения. Под ними в широком смысле можно понимать весь мой «Опыт», потому что, рассматривая в нем вопрос о разуме, представляющем собой не что иное, как способность мышления, я не мог бы должным образом исследовать эту способность души, состоящую в мышлении, не рассматривая непосредственных объектов души во время мышления, которые я называю идеями. Поэтому не удивительно, что, исследуя разумение, я большую часть моей книги посвящаю рассмотрению вопроса о том, каковы эти объекты души во время мышления, откуда они приходят к нам в душу, как душа их использует в своих нескольких способах мышления и каковы те внешние знаки, с помощью которых она сообщает идеи другим или запечатлевает их для своего собственного употребления. Таков вкратце мой способ идей, который Ваша милость называет моим «новым способом идей» и который, если его считать новым, есть лишь новая история о старом предмете. Ибо я думаю, что люди, несомненно, всегда осуществляли действия мышления, рассуждения, веры, познания таким же способом, как они делают это сейчас, хотя мне и неизвестно, одинаково ли они описывали то, как эти действия совершаются и в чем они состоят. Если бы я был так же начитан, как Ваша милость, я был бы избавлен от того упрека с Вашей стороны, что «я считаю свой способ идей новым потому, что не заглядываю в мысли других людей, изложенные ими в их книгах».

Чтобы выразить Вашей милости мою признательность за Ваши указания в данном случае, а также предупредить других, кто окажется таким смелым искателем приключений, чтобы ткать что-либо только из своих собственных мыслей, я полностью приведу следующие слова Вашей милости, а именно: «Заимствовали ли Вы этот способ идей у упомянутого Вами современного философа, отнюдь не имеет существенного значения; однако я не намеревался указывать на чье-либо влияние в этом вопросе, хотя Вы сделали такой вывод из того, что я похвалил Вас как ученика столь великого учителя. Я никогда не имел намерения отнимать у Вас честь [быть автором] Ваших собственных изобретений; и я безусловно верю Вам, когда Вы говорите, что писали на основании Ваших собственных мыслей и идей, которые Вы имели. Однако многие вещи могут показаться новыми тому, кто беседует только со своими собственными мыслями, которые в действительности не новы, в чем он сможет убедиться, если заглянет в мысли других людей, изложенные в их книгах. И поэтому, хотя я испытываю справедливое уважение к изобретательности тех, кто может творить тома исключительно на основании своих собственных мыслей, все же я склонен думать, что они оказали бы миру большую услугу, если бы, возомнив так о себе, они исследовали бы, какие мысли относительно тех же вещей имели до них другие. И тогда те изобретения, которые являются общими как для них, так и для других, уже нельзя будет считать их собственными. Если бы какой- нибудь человек попытался произвести все магнетические опыты сам и затем опубликовал их [результаты] как свои собственные мысли, он мог бы думать, что является их изобретателем. Но тот, кто исследует и сравнивает с ними то, что сделали до этого человека Гильберт 42 и другие, не уменьшит в результате похвалы его прилежанию, но, возможно, пожелает, чтобы тот сравнил свои мысли с мыслями других людей, благодаря чему мир получил бы больше выгод, хотя исследователь потерял бы честь быть изобретателем».

Чтобы уменьшить свою вину, я соглашусь с Вашей милостью, что «многие вещи могут показаться новыми тому, кто беседует только со своими мыслями, которые в действительности не новы». Но я осмелюсь заметить Вашей милости, что если в тот момент, когда человек творит их на основании своих собственных мыслей, они кажутся ему новыми, то он безусловно является их изобретателем. И их столь же справедливо можно считать его собственным изобретением, как и изобретением любого другого; он так же несомненно является их изобретателем, как и любой другой, кто думал над ними до него. Ибо определение того, является или не является та или иная вещь изобретением, заключается не в том, чтобы узнать, кто первым ее сделал, а в том, чтобы узнать, заимствованы или не заимствованы Ваши мысли у кого-нибудь другого. Тот же, кто, творя их на основании своих собственных мыслей, считает их новыми, безусловно не мог заимствовать их у кого-нибудь другого. Тот, кто независимо от китайцев создал книгопечатание на основании своих собственных мыслей, является подлинным изобретателем книгопечатания в Европе, хотя и истинно то, что китайцы пользовались книгопечатанием, более того, тем же самым его способом среди других способов, что и в Европе, но за много веков до его [введения здесь]. Поэтому тот, кто творит какую-нибудь вещь на основе своих собственных мыслей, которые кажутся ему новыми, не может перестать считать ее его собственным изобретением, даже если бы он исследовал, какие мысли имели другие до него относительно той же самой вещи, и нашел бы в результате исследования, что они имели такие же мысли.

Однако, признаюсь, я не вижу, какую большую услугу это оказало бы миру и насколько веской причиной для обращения к книгам других это является. Великая цель для меня в беседе с моими мыслями или мыслями других людей в вопросах, требующих рассмотрения, заключается в том, чтобы найти истину, не слишком заботясь о том, чьи мысли помогают мне ее создавать, мои или кого-нибудь другого. Насколько мало интересует меня честь первооткрывателя, можно увидеть из того места моей книги, где больше, чем где бы то ни было, могла проявиться эта жажда пустой славы, будь я настолько ею охвачен, чтобы нуждаться в излечении. Я имею в виду то место, где я говорю о достоверности в следующих словах, на которые Вы, милорд, обратили внимание. «Я думаю, что я показал, в чем заключается достоверность, реальная достоверность, которая, признаюсь, как бы к ней ни относились другие люди, для меня всегда была одним из тех desiderata 43, в которых я чрезвычайно нуждался».

Итак, милорд, каким бы новым этот способ мне ни казался — тем более что я, по-видимому, [напрасно] охотился бы за ним в чужих книгах, — я все же говорил о нем как о новом только для самого себя, оставляя другим беспрепятственно владеть тем, что через изобретение или через чтение принадлежало им раньше, не беря на себя никакой другой чести, кроме чести находиться в неведении относительно того, показал ли кто-нибудь до меня, в чем заключается достоверность. И все же, Ваша милость, если бы я решился приписать себе честь быть изобретателем этого способа, мне думается, я мог бы сделать это довольно уверенно, ибо гарантией и свидетелем мне в этом вопросе были бы Вы, милорд, изволив назвать его новым и выступать против него как такового.

В самом деле, милорд, в этом смысле моей книге очень не повезло, потому что она имела несчастье вызвать неудовольствие Вашей милости из-за новизны многих содержащихся в ней вещей, как-то: «нового способа рассуждения», «новой гипотезы о разуме», «нового вида достоверности», «новых терминов», «нового способа идей», «нового метода достоверности» и т. д.; и все же в других местах Ваша милость, по-видимому, считает ее заслуживающей порицания за то, что я говорю в ней лишь то, что другие сказали до меня. Так, например, по поводу моих слов: «Так как люди созданы с различными темпераментами и различным складом ума, то для подтверждения одной и той же истины одни аргументы кажутся главными для одних людей, а другие — для других» — Ваша милость спрашивает: «Чем это отличается от того, что говорили все разумные люди?» Я не думаю, чтобы Вы имели намерение похвалить мою книгу, когда в другом месте Вы говорите: если под простыми идеями, которые поступают к нам через ощущение и рефлексию и которые являются основой нашего познания, имеется в виду лишь то, что наши понятия вещей поступают к нам или через наши чувства, или через упражнения нашей души, то в этом открытии нет ничего особенного; и Вы далеки от того, чтобы опровергать то, с чем, по Вашему мнению, согласно все человечество.

И еще: «Однако зачем нужен этот большой шум об идеях и достоверности, истинной и реальной достоверности посредством идей, если в конце концов дело сводится к тому, что только наши идеи служат для нас представителями тех вещей, из которых мы черпаем аргументы для доказательства истинности вещей?»

Или: «Мир в последнее время странным образом увлечен идеями, и нам говорят, что с помощью идей могут совершаться странные вещи. И все же эти идеи в конце концов оказываются лишь обычными понятиями вещей, которыми мы должны пользоваться при нашем рассуждении». И целый ряд других высказываний того же характера.

Поэтому Вашей милости остается лишь решить наконец, новый ли это способ или нет, и становится ли он более ошибочным от того, что он нов. Из этого я делаю вывод, что моя книга не может спастись от осуждения либо с одной, либо с другой стороны. И я не вижу никакой возможности избежать этого. Если существуют читатели, которые любят только новые мысли, или, наоборот, такие, которые не выносят ничего, что не подтверждено в печати признанными авторитетами, то я должен посоветовать им найти себе утешение в тех разделах моей книги, которые им нравятся, за то разочарование, которое они получат в других. Но если бы многие из них оказались такими придирчивыми, что нашли бы недостатки и в тех и в других, то я решительно не знаю, что им посоветовать. Дело совершенно ясно: книга насквозь порочна, в ней нет ни одного положения, которое не заслуживало бы осуждения или за его устарелость, или за его новизну. И поэтому ее ждет скорый конец. И все же, Ваша милость, я могу надеяться на лучшее, ибо, по Вашему мнению, в целом она имеет доброе предназначение, и я надеюсь, что это убедит Вас предохранить ее от сожжения на костре.

Что же касается пути, которого мне, по мнению Вашей милости, следовало бы придерживаться, чтобы предупредить неправильное мнение, будто упомянутый выше способ является моим изобретением, в то время как на самом деле он принадлежит как мне, так и другим, то, к несчастью, оказалось, что по теме моего «Опыта о человеческом разумении» я не смог заглянуть в мысли других людей, чтобы почерпнуть там информацию для себя. Так как моим намерением было, насколько я мог, копировать природу и описывать действия души во время мышления, я не мог заглядывать ни в чей разум, кроме своего собственного, чтобы увидеть, как он действует. Я не мог также вести исследование в душах других людей, чтобы увидеть там их мысли и наблюдать за тем, какие шаги и действия они предпринимают и по каким ступеням они шествуют для ознакомления с истиной и для продвижения вперед к знанию. Что же касается тех мыслей, которые мы находим в книгах [других] людей, то это лишь результат, а не само продвижение и работа их души при составлении мнений или заключений, которые они излагают и публикуют.

Поэтому все, что я могу сказать о моей книге, — это то, что она есть описание моей собственной души в нескольких способах ее деятельности. И все, что я могу сказать по поводу ее опубликования, — это то, что, по-моему, умствен- ные способности большинства людей созданы и действуют одинаково и что некоторым людям, которым я показал ее до того, как я ее опубликовал, она так понравилась, что это утвердило меня в таком мнении. Поэтому если бы случилось, что это не так, и что у некоторых людей способы мышления, рассуждения и достижения достоверности отличаются от тех же способов у других, и что они могут совершать что-либо сверх того, что я нахожу действующим в моей душе и согласующимся с ней, то я не вижу, какую пользу может принести им моя книга. Я могу только нижайше просить их от моего имени и от имени тех, кто, подобно мне, находит, что их душа совершает работу, рассуждает и познает столь же низким способом, как и моя душа, чтобы эти люди более счастливого гения показали нам пути их более благородных взлетов и в особенности открыли бы нам свой более короткий и надежный путь к достоверности, чем путь ее достижения посредством идей и наблюдения их соответствия или несоответствия.

Тем временем я должен признать, что, если бы меня можно было обвинить в желании присвоить себе честь считаться первооткрывателем, поправка в данном случае вряд ли могла быть внесена кем-либо более беспристрастным, чем Ваша милость, поскольку Вы так энергично отказываетесь от того, чтобы о Вас думали как об оригинальном писателе, хотя Вы пишете так, что трудно избежать мысли, что Вы — первый автор, пока не назовут кого- нибудь другого, кто написал то же самое до Вас.

Однако обратимся к разбираемому обвинению Вашей милости против моей книги. В Вашем ответе я нахожу следующие слова: «В век, когда таинства веры усиленно опровергаются проповедниками скептицизма и неверия, очень опасно изобретать новые методы достижения достоверности, способные оставить в душе людей еще больше сомнения, чем это было раньше».

Из этой выдержки и из некоторых выражений в приведенных выше выдержках, похожих на эту, я допускаю, что есть еще одна особенность в моей книге, которую Ваша милость подозревает способной привести к опасным последствиям для того догмата веры, который Вы стремитесь защитить, а именно: я считаю основанием достоверности восприятие соответствия или несоответствия наших идей.

Хотя я не могу понять, каким образом любой термин, новый или старый, идея или не идея, может быть враждебным или опасным для любого члена веры или какой бы то ни было истины, все же я допускаю, что определенные положения могут быть враждебны другим положениям и могут быть такими, что, если их допустить, они способны даже опрокинуть догматы веры и любую другую истину, которой они враждебны. Однако, насколько я помню, Вы, милорд, не показали и не пытались показать, в чем положение о том, что достоверность заключается в восприятии соответствия или несоответствия двух идей, враждебно или не соответствует тому догмату веры, который Вы стремитесь защитить. Так что это только лишь опасения Вашей милости, что оно может иметь вредные последствия для религии; осмелюсь думать, что это не является доказательством, что оно в какой бы то ни было степени ей противоречит.

Никто, мне думается, не может осудить Вашу милость или кого-нибудь другого за заботу о каком-либо догмате христианской веры. Но если эта забота заставляет видеть опасность там, где ее нет (как это может случиться или, как мы знаем, уже случилось), следует ли нам отказываться от какого-нибудь положения или порочить его только потому, что какое-нибудь, даже очень важное и влиятельное, лицо без всякого основания опасается, что это положение может оказаться враждебным какой-либо истине религии? Если бы подобные опасения служили мерилом определения истинности или ложности тех или иных положений, то до сих пор считалось бы ересью утверждение, что существуют антиподы. И следовало бы отвергнуть поэтому доктрину о вращении Земли, как опрокидывающую истину Священного писания, потому что многие ученые и благочестивые богословы в своей великой заботе о религии опасались, что эта доктрина может иметь для нее вредные последствия. И все же, несмотря на эти великие опасения относительно вредных последствий этой доктрины для истины религии, она теперь повсюду признана всеми учеными людьми как несомненная истина. О ней пишут лица, чья вера в Священное писание не вызывает никакого сомнения. В частности, совсем недавно о ней с большой силой и убедительностью написал один богослов англиканской церкви в своей удивительно остроумной новой «Теории Земли» 44.

Упомянутая Вами в нескольких местах Вашего письма причина Ваших опасений, что указанное положение может иметь вредные последствия для той истины веры, которую Ваша милость старается защитить, заключается лишь в том, что оно используется дурными людьми, чтобы творить зло, т. е. бороться против той истины веры, которую Вы стараетесь защитить. Но, Ваша милость, если бы причиной, по которой мы должны были бы отказаться от чего-нибудь как вредного, было то, что им пользуются или могли бы воспользоваться с дурными целями, тогда я не знаю ничего, что было бы настолько невинным, чтобы его следовало сохранять. Оружие, которое было изобретено для того, чтобы мы им защищались, иногда используется в дурных целях. И все же никто не думает, что по этой причине оно опасно для людей. Никто не отказывается от своей шпаги или пистолета и не думает, что они могут иметь столь опасные последствия, что их не следует беречь, а следует выбросить на том основании, что грабители или другие презренные люди иногда пользуются ими, чтобы лишать честных людей жизни и имущества. Ведь шпага и пистолет были предназначены для охраны жизни людей и будут впредь служить этой цели. И кто знает, возможно, то же относится к данному случаю. Ваша милость думает, что следует отвергнуть как ложную ту мысль, что основа достоверности заключается в восприятии соответствия или несоответствия идей, потому что Вы опасаетесь, что эта мысль может иметь вредные последствия для истины веры. Другие, возможно, вместе со мной, напротив, полагают, что эта мысль может послужить защитой против заблуждения и в силу этой благой пользы надо ее принять и ей следовать.

Мне не хотелось бы, Ваша милость, чтобы обо мне подумали, что этим я хочу противопоставить свое собственное или чье-нибудь суждение Вашему. И я сказал это только для того, чтобы показать, что если аргумент в защиту или против какого-нибудь положения заключается в воображаемых опасениях, что может послужить поддержкой или опровержением какой-либо истины, то таким путем невозможно прийти к заключению об истинности или ложности этого положения. Ибо в таком случае воображение будет противопоставлено воображению и более сильное, вероятно, будет направлено против Вашей милости, ибо самое сильное воображение обычно возникает в наиболее слабых головах. Единственный способ в данном случае преодолеть сомнение — это показать несоответствие двух положений. И тогда станет очевидным, что одно опровергает другое, истинное положение опровергает ложное.

Ваша милость утверждает, что это новый метод достижения достоверности. Сам я этого не скажу из страха заслужить еще упрек от Вас в том, что я слишком самоуверен и присваиваю себе честь быть первооткрывателем. Но, я надеюсь, Ваша милость извинит меня и не сочтет меня слишком дерзким, если я, пользуясь случаем, спрошу Вас: существует ли какой-нибудь другой или более старый метод достижения достоверности и в чем он заключается? Ибо если не существует никакого другого или более старого метода, то либо мой метод всегда был единственным методом достижения достоверности и, таким образом, он не нов, либо мир обязан мне новым методом, после того как он так долго нуждался в столь необходимой вещи, как метод достижения достоверности. Если же существовал более старый метод, то я уверен, что Ваша милость не может о нем не знать. Ваше осуждение моего метода за его новизну и Ваше глубокое проникновение в древность внушают каждому уверенность в этом. И поэтому я осмелюсь думать, Ваша милость, что добыть миру истину в деле такой большой важности и опровергнуть мой метод, который я так несвоевременно выдвинул, и, таким образом, предотвратить его опасные последствия вполне подобает Вашей заботливости о той истине, которую Вы стремитесь защитить, и Вашему доброму стремлению к истине вообще. И я ручаюсь за себя и, думаю, могу поручиться за других, что они откажутся от усмотрения достоверности в восприятии соответствия или несоответствия идей, если Ваша милость соблаговолит показать, что она заключена в чем- нибудь другом.

Но, не приписывая себе изобретения того, что так же старо, как само познание в мире, я должен честно признаться, что я не виновен в том, что Ваша милость изволит называть созданием новых методов достоверности. Познание, с тех пор как существует в мире какое-нибудь познание, состояло из одного особого действия души. И в этом, я полагаю, оно будет заключаться до своего конца. Мне думается, что создавать новые методы познания и достоверности (ибо для меня это одно и то же), т. е. открывать и предлагать новые методы достижения знания, или методы его более легкого и быстрого достижения, или методы к познанию вещей, еще доселе неизвестных, — это то, за что, я думаю, никто не смог бы нас порицать. Однако не это Ваша милость имеет в виду под новыми методами достоверности. Я думаю, что под этим Вы имеете в виду усмотрение достоверности в чем-нибудь, в чем она не состоит, или в чем-нибудь, в чем ее до сего времени не усматривали, если это вообще можно назвать новым методом достоверности. Что касается последнего из этих методов, то я буду знать, повинен я или нет в его изобретении, если Ваша милость сделает мне одолжение и скажет, в чем до меня усматривали достоверность. Как Вам известно, в полном неведении относительно этого я признавался, когда писал свою книгу, и остаюсь все еще сейчас. Но если создавать новые методы достоверности — значит усматривать достоверность в том, в чем она не состоит, то, чтобы решить, сделал ли я это или нет, я должен обратиться к опыту человечества.

Существует несколько родов деятельности человеческой души, совершение которых люди осознают сами, как- то: желание, вера, познание и т. д. О каждом из них они имеют такое особое знание, что могут отличить их друг от друга. Иначе они не смогли бы сказать, когда они желали, когда они верили и когда они познавали что-нибудь. Но, хотя эти действия достаточно отличаются одно от другого, чтобы их не смешивали те, кто о них говорит, все же никто из тех, с кем мне довелось встретиться, не описал в своих произведениях, в чем именно состоит акт познания.

К этой рефлексии о действиях моей собственной души естественно привела меня тема моего «Опыта о человеческом разумении», где если я и сделал что-нибудь новое, то это описал для сведения других людей более подробно, чем это делалось раньше, что именно делает их душа, когда она совершает то действие, которое они называют познанием. И если после внимательного рассмотрения они убедятся в том, что я дал верное описание этого действия их души во всех его частях, то, полагаю, нам незачем возражать против того, что они сами находят и чувствуют в своей душе. Если же я не сказал им точно и правильно, что они находят и чувствуют в самих себе, когда их душа совершает акт познания, то все, что я сказал в моей книге, — напрасно. Людей нельзя убедить в том, что противоречит их чувствам. Знание — это внутреннее восприятие их души, и, если, размышляя о нем, они найдут, что оно не соответствует тому, что я о нем сказал, к моей беспочвенной фантазии никто не будет прислушиваться, все отвергнут ее, и она сама собой умрет. И тогда никому не придется заботиться о том, чтобы изгнать ее из мира. Поэтому невозможно найти, создать или заставить принять новые методы достоверности, если искать ее в чем угодно, но только не в том, в чем она действительно состоит. И тем менее подвергается кто-либо опасности быть введенным в заблуждение подобным новым и, как для всякого очевидно, бессмысленным проектом. Можно ли представить, чтобы кто-нибудь изобрел новый способ зрения и убеждал на его основе людей в том, что они не видят того, что они на самом деле видят? Следует ли опасаться того, что всякий может напустить такого тумана в глаза людей, чтобы они не знали, видят ли они, когда они действительно видят, и тем самым были сбиты с толку?

Познание, каким я нахожу его в самом себе и представляю себе в других людях, состоит в восприятии соответствия или несоответствия непосредственных объектов души в процессе мышления, которые я называю идеями. Соответствует ли это тому, что имеет место у других людей, должно быть решено на основе их собственного опыта, отражающего деятельность их души в процессе познания, ибо этого не могу изменить я, не могут изменить, как мне думается, и они сами. Но будут ли они называть эти непосредственные объекты их души в процессе мышления идеями или нет — зависит исключительно от их собственного выбора. Если им не нравится это название, они могут называть их понятиями, или представлениями, или как они пожелают. Это не имеет значения, если только они используют эти термины так, чтобы избежать неясности или путаницы. Каждый свободен получать удовлетворение от своих собственных терминов, лишь бы они постоянно использовались в одном и том же и притом известном смысле. В них не заключена ни истина, ни ложь, ни наука; хотя те, кто принимает их за вещи, а не за то, чем они действительно являются — произвольными знаками наших идей, создают вокруг них много шума, как будто употребление того или иного звука может иметь существенное значение. Все, что я знаю или могу представить относительно разницы между терминами, сводится к тому, что самые совершенные слова — это всегда те, общеупотребительное значение которых лучше всего известно и которые менее всего способны вызвать недоразумение. Вы, Ваша милость, изволили найти недостаток в моем употреблении нового термина «идеи», не указав мне лучшего для обозначения непосредственных объектов души в процессе мышления. Вы также изволили найти недостаток в моем определении познания, не оказав мне чести дать лучшее определение. А между тем весь этот шум относительно достоверности поднят исключительно из-за моего определения познания, ибо для меня «знать» и «быть уверенным» (to know and be certain) — это одно и то же. Я уверен в том, что я знаю, и я знаю то, в чем я уверен. Как Вы не могли не заметить в § 18, гл. 4 IV книги моего «Опыта», на мой взгляд, достоверностью может быть названо то, что дает познание, а то, что оказывается недостоверным, не может быть названо познанием. Мое определение познания в начале IV книги моего «Опыта» сводится к следующему: «На мой взгляд, познание есть лишь восприятие связи и соответствия либо несоответствия и несовместимости наших отдельных идей» 45. Вашей милости не нравится это определение. Вы полагаете, что «оно может иметь опасные последствия для той истины христианской веры, которую Вы стремитесь защитить». Против этого есть очень простое средство: Вашей милости остается лишь отбросить это определение познания и дать нам лучшее определение, и тогда опасность будет устранена. Но Вы предпочитаете вступить в спор с моей книгой из-за того, что в ней содержится такое определение, и заставляете меня его защищать. И я весьма признателен Вашей милости за то, что Вы уделили мне так много Вашего времени, оказав мне честь столь продолжительной беседы с тем, кто во всех отношениях гораздо выше меня.

<< | >>
Источник: Локк Дж.. Сочинения в трех томах / / ТОМ 2. 1985

Еще по теме [О рассуждении посредством идей]:

  1. Руководящие идеи исторического построения
  2. ГЛАВА ПЕРВАЯ О ДЕЙСТВИИ, ПРИ помощи КОТОРОГО МЫ УСТАНАВЛИВАЕМ ЗНАКИ ДЛЯ НАШИХ ИДЕЙ
  3. Параграф II О следствиях предрассудка относительно врожденных идей
  4. 7. ОБРАЗОВАНИЕ СЛОЖНЫХ ИДЕЙ. ОБОБЩЕНИЯ И АБСТРАКЦИИ
  5. Глава четвертая ОБ ИМЕНАХ ПРОСТЫХ ИДЕЙ 1.
  6. [Об идее субстанции]
  7. [Об идее духовной субстанции]
  8. [О рассуждении посредством идей]
  9. [О способах достижения достоверного знания посредством идей и посредством разума]
  10. Генезис идей рациональности в философии
  11. Сравнение с общей структурой абсолютного духа у Гегеля Гегелевское рассуждение о «трех умозаключениях»
  12. Просвещение. Желание действовать посредством рассудка
  13. Глава XНАПІА ДУША НЕ ИЗВЛЕКАЕТ СВОИХИДЕИ ИЗ САМОЙ СЕБЯ;НЕ СУЩЕСТВУЕТ ВРОЖДЕННЫХ ИДЕЙ
  14. Г лава IIIТУМАННЫЕ И ПРОТИВОРЕЧИВЫЕ ИДЕИ ТЕОЛОГИИ
  15. [ФИЛОСОФСКИЕ РАССУЖДЕНИЯ] '