<<
>>

2

Иной подход к душе, а следовательно, и к личности, мы встречаем у египтян. Идея души была, по-видимому, основной идеей их культуры. Для них душа уже не только прообраз, сущность, форма, идея, а прежде всего «то, чем живут».
Греческая мысль улавливала эту истину (психе, учение о пневме), но не делала ее центральной, как делала вера египтян.

Мир знали и любили египтяне, но не так и не таким, как греки. Мир не был для египтян построенным до них храмом, в который оставалось лишь войти, чтобы увидеть его величие и красоту. Египтяне жили бок о бок с пустыней, лишь при определенных условиях, в большой мере зависящих от самого человека, превращавшейся в живую, плодоносную землю. В явлениях природы самих по себе (за исключением, быть может, света) слабее чувствовалось присутствие божества, но зато оно давало себя знать в живых (одушевленных, как сказали бы мы) существах, в животных — и прежде всего в самом человеке, в его власти и в его мудрости, — а затем также в сделанных самим человеком вещах, обладающих душами (в фетишах, в книгах*).

И сам мир был ценностью, поскольку у него была своя душа, Изида.

* Магические книги именовались «душами Ра»

Образ души по существу своему связан уже с предчувствием личного духа как ее водителя, супруга, властелина. В человеческой душе уже совершенно явственно виделось ее «я». Водителем ее, как и властелином мира, был Озирис.

Человеческая душа и биография человеческой личности заняли центральное место.

Проблема же души связана теснейшим образом с проблемой смерти и посмертной истории личности*.

Мы не знаем, какое место среди богословских книг египтян занимала «книга мертвых», но нельзя не заметить, что роль ее значительна. Такой книги не знали те, для кого центральной была идея мира. Для них смерть была переходом в царство теней, в бледное подобие жизни. Боги, действующие в мире, бессмертны, но этим они, несмотря на все свое человекоподобие, существенно отличаются от людей.

Смертные же живы и действенны лишь до тех пор, пока пребывают в «мире живых». Даже когда мечта уносила греков в Елисейские поля, они не жили этой мечтой и не делали ее определяющей поведение силой.

Иной мир, мир усопших, «изменившихся», стал предметом особых забот египтян. «По словам Геродота, — говорит Гегель, — египтяне впервые выразили мысль, что душа человеческая бессмертна. Но смысл того, что душа бессмертна, таков: она есть не природа, а нечто иное, самостоятельное для себя. У индусов выше всего был переход в абстрактное единство, в ничто. Царство свободного духа есть царство невидимого мира, не царство смерти, а царство мертвых» (Гегель. Философия истории).

Эсхатологический элемент, как известно, занимал центральное место в их религии**. Озирис и Изида были тем, чем никогда для греков не мог стать, например, Дионис. И все хтонические божества, и сами мистерии, им посвященные, относились больше к природе, чем к человеческой душе (лишь в позднейшей мудрости мистериальных союзов, по-видимому, начавшей занимать большое место).

* «Das Innere, der Unmittelbarkeit des Daseins gegeniiber... als das Negatiwe der Lebendigkeit aufgefasst, als das Todte; nicht als abstrakte Negation (Arimas) beerste Abstraction (Brahmasverdee), sonst in selbstandiger konkreter Form, das Todte gewinnt den Inhalt der Lebendigkeit selbst und in dieser konkreten Gestalt verseebststandigt und erhalten wird». (Hegel. Vorlesungen in Aesthetik, B.I, 473).

** «Ни один народ древности не создал такого учения о загробной жизни, ни одна религия не давала так много по этому вопросу, как Египет» (Тураев. Египет).

Озирис, устроитель культурной жизни, начавший возделывание человеческих душ и научивший людей возделывать землю, — прежде всего судья над душами. Он принимает восходящие к нему души и интересуется их поведением на земле, на основании его определяя их судьбы. В «место правды» входят лишь «творившие правду» на земле. В идее суда заключено было откровение о различной отяжеленности душ, о связи между их осветленностью и легкостью (свободой полета), — и об ответственности, следовательно, о самоопределяемости души (о ее творческой свободе).

Судьба здесь уже не необходимость, а суд, — а это значит, что душа — свободна.

Озирис, — однако, не только судья: он сам, в своей судьбе повторял судьбу смертных. Самым существенным в культах египетских была мистерия смерти и воскресения Озириса. Сам Озирис оказался жертвой физически сильных врагов; но физическая сила, способная растерзать тело на части и разбросать их по земле, — не побеждает души. Собранное воедино сестрой и любовницей Озириса, его тело восстает. Воскресение его — залог иной, более прочной и более светлой жизни.

Теория душ здесь делает особое ударение. Иная жизнь души — это жизнь самого Озириса. Египетское откровение о душе учит нас одной из самых глубоких тайн жизни: оно учит, что только став самим Озирисом, приняв в себя его существо, человек достигает вечного света, становится причастным свету в потустороннем бытии.

Была, как известно, и в Египте сделана попытка отодвинуть на задний план мудрость Озирисову и утвердить единовластие Аполлона-Ра, осветив для египтян мир и удалив от них соблазн иной, потусторонней жизни. Неудача начатой попытки лишь сильнее подчеркнула, что идея мира сама по себе не может стать для Египта основной религиозной и культуру создающей идеей *.

В Египте знали, что жизнь не однопланна. Кроме плана вещного (плана процессов и явлений) египетская мудрость предвидела план духовный, личностный, план творчески-

* Одна из египетских теогоний, как рассказывает Тураев, сама давала ответ тем, кто поставил бы вопрос об умалении власти Озириса. Ра, некогда правивший землей, утомился и передал свою власть преемникам, сменявшим друг друга, пока наконец воцарился над землей Уониофр-Озирис. И сам сокровенный (Амон) становится в конце концов богом душ, сливающимся с Озирисом, то как со своим сыном, то как с отцом. (Он путешествует по преисподней, принимая в свою ладью души, жившие правдой).

любовных отношений. Она знала, что различные планы жизни пересекаются, но не сливаются, не покрывают друг друга.

Ей было также ведомо, что пересечение планов связано в каком-то отношении с печальнейшим фактом разрыва между личностью и ее лицом-телом, т.е. с фактом смерти. Но великая печаль, овладевавшая египтянином пред лицом такого факта, — именно благодаря' его вере в многопланность жизни — не могла заполнить собою все его сознание: он знал, что смерть — не последнее слово жизни.

«То, чем живы люди», — т.е. их души — через становление Озирисом — приобретают силу оживлять тела- и вовлекать их с собою в «место правды», в «ладью миллионов», сопровождающую вечное Солнце.

Вера в конечную победу духовного (светлого) плана, надо думать, и составляла основу таинственной мудрости египтян. Свидетельство тому — не только мифология и культ древних египтян: есть еще одно явление культурной жизни, характерное для Египта, — если брать всю его историю, — на которое нам необходимо здесь обратить внимание. Победа над смертью — одно, по существу, со всякой победой духа над стихиями мира. Последняя же обеспечивается героическими усилиями самого человека, его подвигами, аскезой (если она имеет смысл соединения с божеством), все с тем же древним Уониофром. Не случайно — надо думать — именно Египет оказался родиной аскетического движения в христианском мире*.

И кто знает — не были ли недра египетских храмов —

истинным началом наших монастырей?

*

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме 2: