<<
>>

5

Встреча трех древностей не могла не определить собой и этической системы нового мира.

Этика европейского мира — есть этика личности. В свете принципа личности только и могут быть поняты и сами нормы нашей этики и все противоречия нашего морального сознания — и кажущиеся, и действительные.

426

Обретение личностного достоинства обусловливается решительным выходом из «естественного» (натурального) состояния, из общей всему животному миру стихийной «жизни».

Призвание, а потому и обязанность человека состоит в поднятии себя над уровнем безразличного бытия. Задача эта — не из легких. Она предъявляет человеку требования, почти превышающие его силы (как существа природного). Именно поэтому наряду с высокими подъемами в христианском мире имели место позорнейшие явления падений и противоречия всякого рода.

Работа над душой, особая культура души — ее самообработка — выдвинулись на первый план. Праведность законопослушного еврея преобразилась в искание личной близости Богу и его царства. Доблесть античного героя превратилась в доблесть подвижника, рыцаря, апостола правды.

? Требоэания, предъявляемые человеком к себе, стали определяться идеей верховного «я»*. Пониманием же самого верховного «я» как любви («Бог любовь есть») определилось отношение человека к другому человеку. Выше всех правил поведения поставлен был закон личной любви. Сущность ее заключается в утверждении чужого «я» (вернее «ты») в той же полноте и абсолютности, в какой утверждается личностью собственное «я».

Закон любви требует подхода к каждой личности — независимо от ее полезности, как самоцели, и отказа от расценки ее как орудия для какой-нибудь иной — хотя и очень высокой — цели. Он таким образом решительно переступает норму, господствовавшую в древнем мире и делавшую человека — средством для целей общества. На основе такого подхода к личности как самоцели окрепла идея свободы, — причем она не покрывалась уже ни идеей независимости, столь высоко ценившейся греками, ни идеей ответственности, уже понятной для египтянина.

Свобода здесь понималась прежде всего как самостное, творческое раскрытие личности. Наша культура выдвинула директиву бережного отношения ко всякой личности, а потому и ко всякой мысли (правильной или неправильной, но творческой), и ко всякому художественному акту, и ко всякому проявлению личной любви. Она потребовала от общества отказа от всяких претензий на опеку, на вмешательство в творчество личности, во имя чего бы ни

* Это с удивительной смелостью выражено заповедью: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный».

пытались такую опеку практиковать. Впрочем, принцип свободы утвердился в нашей культуре не сразу, не без борьбы со старыми началами, нередко заставлявшими выступать в роли отрицателей свободы — охранителей тех самых истин, которые вели к пониманию свободы.

Сообразно с основным принципом нашей культуры сложилось и наше отношение к злу. Если высшей нормой жизни был признан закон личной любви, то естественно, что источником и последним смыслом зла стало сознаваться умаление любви, нарушение ее закона. Зло переносилось здесь так же, как и у евреев, в самое личность, и сознавалось как грех; однако уже усматривалась внутренняя связь греха со смертью и страданием. Выход из зла мыслился как достижение свободы от греха, которая с положительной стороны есть и эвдемония греков, и свет, которым жили души по верованию египтян, — но которая превышает и то и другое, будучи не чем иным, как обретением личности.

*

Сделанными выше намеками мы хотели напомнить о тех путях, на которые была поставлена европейская культура, призванная выразить собою обретение человеком личности в себе. Свет истинно личного сознания принесен был тем фактом появления Первой и Совершенной Личности, о котором говорилось вначале: «Огонь» этот «уже загорелся» (как того хотела сама принесшая его личность), и никакая тьма его погасить не в состоянии. Но тьма не прекратила своего борения со светом. И, конечно, обольщались люди, полагавшие, что наша культура есть какое-то неуклонное «движение вперед», все к большим и большим успехам, к ежечасному торжеству добра.

Не «движением вперед» постигается личностное достоинство человека, а поднятием над той плоскостью, по которой движутся «вперед или назад». Движение же вперед возможно и во тьме, и быть может именно этой подменой истинных «достижений» движением вперед или назад и соблазняет нас тьма.

6

Европейская культура, в которой творческие возможности раскрылись так, как не раскрывались они ни в каких других культурах, в то же время оказалась богатой противоречиями,

428

каких тоже не знали другие культуры. Провалы и вопиющие несообразности дали себя знать и в этике, и в бытовых формах жизни, и в области умственного и художественного творчества, и в политике, и в экономике.

В жизни народов, культура которых строилась на принципе личности, имели место факты попрания личности, оставлявшие позади себя какие угодно ужасы старых деспотий. Подчинение всей этики заповеди любви не помешало развиться эротизму и автоэротизму индивидуалистов, не помешало творить жестокости во имя всяких высоких и невысоких целей. «Нет эллина и иудея» — и крайняя национальная нетерпимость; впервые показавшиеся ростки личностной свободы — и доходящая до эксцессов опека над душами; великие откровения о природе божества — и атеизм, заявляющий о себе с силою, в древности едва ли возможной. Напрасно было бы утешать себя тем, что все такие противоречия явились вопреки общим тенденциям нашей культуры. Это плоды нашей культуры: поднимающийся на большую высоту, падая, падает очень низко. И если задача, стоящая перед людьми, требует большой цельности, то преломляясь в делах и в поведении средних людей, она не только часто не удается, но сама порождает много уродливого и разрушительного.

Культура человеческая есть возделывание человека, — не переделывание, т.е. не просто изменение в лучшую сторону, а возделывание (как возделываются, а не переделываются растения), т.е. раскрытие собственной природы человека и заложенных в нем тенденций в большей полноте. Однако ведь и порча, вошедшая в жизнь, не является чем-либо внешним по отношению к человеку.

Она вошла в его природу, испортила его волю. Очищение воли от порчи — это дело, выходящее за пределы культуры: культура сама по себе очищения воли не дает; будучи не только раскрытием природы самого человека, она естественно раскрывает полнее также и те тенденции его природы, которые обусловливаются его испорченной волей; она становится, так сказать, «возделыванием» самой порчи.

Европейская культура отнюдь не могла бы быть названа неудачной, хотя «неудача» есть удел всякой человеческой культуры. В самом показе возможностей, приносимых идеей личности, нужно видеть большую удачу, несмотря на все «провалы» и кризисы.

Если бы основное условие успешного — неугасающего — творчества было выполняемо христианским человечеством без измен ему, — провалы и кризисы не угрожали бы ему. Условие это, как выше говорилось, состоит в равновесии* — для нашего сознания — трех регулятивных идей. В догмате, лежащем в основании нашей культуры, равновесие их подчеркнуто и закреплено с достаточной силой. Но возможность разрушительных сдвигов обусловливается не чем иным, как изменой основному догмату. Стоит совершиться этой измене, — и вновь разъединятся и выступят в качестве самостоятельных идей три регулятивные принципа. Три истока, давшие нашу культуру, теперь уже не могут вернуть нас к трем самостоятельным культурам. Живые и еще только вырастающие культурные силы, устремленные к предчувствуемому человеком личностному бытию, могли в древности давать такие цельные плоды, как египетское и греческое искусство, мудрость, еврейский культ, Библию и т.д. Теперь, разъединенные и друг друга не оживляющие принципы являют скорее картину угасания, обессиления, вырождения. Это уже не три истока, а три мели, на которых застревает наша мысль, наше творчество и наше нравственное сознание. Кризис в культуре, порождаемый таким распадом, характеризуется не столько острыми столкновениями враждующих сил, сколько бесплодным топтанием на месте, превращением жизни в мелкое болото. Жестокие столкновения, выражающие противоречия самой культуры, — это уже скорее положительная сторона кризиса.

Распад единой цельной системы регулятивных идей выражает себя в трех основных течениях мысли, влекущих за собою и соответствующие практики, также расходящиеся по трем линиям.

Уже давно в нашей духовной жизни наметились три мели, имена которых (условно и не совсем в обычно принятом смысле): натурализм, гуманизм и социальный морализм (социологизм). В каждом из этих течений есть своя правда, потому что все они коренятся в самом существе нашей культуры — но разойдясь друг с другом и претендуя каждое для себя на гегемонию в духовной жизни, они становятся силами отрицательными, ведущими к угасанию творчества.

Натурализм, гуманизм и социальный морализм выражают глубочайшую и опаснейшую реакцию, в которую вошла Европа и которая определила собой внутреннее содержание переживаемого ею культурного кризиса. Положительные их стороны не снимают этой опасности. Но не поняв положительных их

ф Равновесие не от равенства.

430

сторон, нельзя было бы понять и того, как мог совершиться их распад.

Формула личности, решавшая поставленную древностью проблему, не могла быть достаточно освоена пришедшими извне, новыми, свежими, но не подготовленными к тому народами. Не будучи же вполне освоен, догмат естественно не дал всех плодов, которые он может дать. Ведь, дав решение проблемы личности, догмат не только завершил собой духовные искания древности, но начал новую историю, поставив перед нами новые задачи. Но между тем, многие стороны его оставались нераскрытыми. Долгое время не могли быть даже поставлены те новые частные проблемы, которые им выдвигались.

Средние века, принявшие догмат целиком и создавшие на его основе нашу богатую культуру, еще, однако, не раскрыли только что указанных его сторон, не выдвинули заложенных в нем истин, впоследствии почувствованных натурализмом, гуманизмом и социологизмом.

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме 5: