<<
>>

7

Натурализм порожден новой трактовкой мира, продиктованной нам христианством. Пожалуй, именно в натурализме она выразила себя с наибольшей отчетливостью. В частности, наука о природе, развивавшаяся лишь в христианском мире, многим обязана натурализму, — правда, в свою очередь, нашедшему в науке самую сильную поддержку.
Вместе с более свободным и более глубоким узнавание мира шло и сближение человека с природой. Он начинал сильнее чувствовать свою органическую связь с нею и сам становился как бы «природнее», вся правда природы проникала в него самого, делая жизнь его естественнее, правдивее, более насыщенной особого рода радостью, радостью природы. Соответственно повышалась и способность видеть красоту мира. На этом пути явилась кроме того потребность решить выступившую пред сознанием, не решенную средними веками, но поставленную ими частную проблему — проблему отношения между личностью и стихией. Не решив этой проблемы, нельзя до конца освоить и предуказанное догматом отношение к миру.

Мир включает в себя всю так называемую природу со всей ее стихийной силой. Личность же противостоит стихии, и для того чтобы укрепить в себе личность, человек вступает в борение со стихийностью в себе самом; правильно предчувствуя, что именно в стихии гнездятся силы, могущие стать препятствием для спасения души, люди средних веков искали путей к погашению в себе всякой стихийности.

Изгнать из жизни стихию значило бы сделать земную жизнь беззвучной, бескровной, не превращая ее, однако же, в «небесную». Должно существовать какое-то иное разрешение конфликта, не сводящееся к прямому убийству стихии. Рано или поздно вопрос об этом ином его разрешении должен быть стать пред созревшим сознанием людей христианской культуры.

Проблема конфликта между личностью и стихией является частностью более общей проблемы — проблемы свободы. Личность не свободна, доколе она не торжествует над стихией, — но есть что-то в свободе самой стихии, без чего жизнь также оказалась бы несвободной, есть творческие силы в стихиях, без причастности которым творчество человека сделалось бы, как обыкновенно выражаются, нежизненным.

Мне кажется, что догадка о необходимости найти освобождающий выход из рассматриваемого конфликта и привела к появлению натуралистических тенденций.

И с самого же начала натурализм столкнулся с опасливым противодействием себе со стороны сознания, остававшегося при средневековом решении проблемы, сознания, насквозь пропитанного аскетическим отрицанием, настолько слились с догматикой христианства, что в них усматривалось — и защитниками и противниками его — чуть ли не самое существо христианства. Естественно, что натуралистическое течение, натолкнувшись на противодействие с этой стороны или осознав его неизбежность, стало разрывать свои связи с догматом, — тем самым вступало на путь отрыва от единой системы регулятивных идей. Оно не замедлило сделать себя — подчинив себя исключительно идее мира — самодовлеющей системой мироотношения. В таком, — оторвавшемся от догмата и от регулятивных идей бога и души, оставшемся с одной идеей мира, — натурализме мы без труда узнаем как бы возрождающееся античное язычество со всеми его отрицательными чертами.

Отрываясь от идеи души и от трансцендентного начала, натурализм скатывается к ограниченности пантеизма. Вновь поставленная на первое место идея мира подчинила себе все сознание «натуралистов». Не будучи в состоянии превратить себя в особую религиозную систему, подобно античному политеизму, он оставался лишь «течением мысли», одним из настроений, уклоном сознания внутри все той же европейской культуры. В таком виде он оказывался в конце концов ела- бостью, а не силою. И сама идея мира в нем довольно скоро поблекла, ослабла, утратила свою регулятивность. Мир как космос, как «миропорядок» начал мало-помалу уступать место образу какого-то бесформенного, бесконечного, почти пустого пространственного протяжения. Мира в сущности уже не оказывалось: речь шла только о природе, об отдельных частных явлениях природной жизни и о самой природности.

Природа без мира — это уже другая, далеко не творческая идея, потому что в ней нет ничего выводящего за пределы ограниченного опыта, нет ничего, что могло бы стать трансцендентальным «условием синтеза». Природа без мира — это наличие астрономических, микроскопических, химико-физических данностей, лишенных в конечном счете не только формы, но и всякого смысла.

Естественно, поблекло и то отражение космоса в человеке, которое повышало гармоничность, цельность, благородство человека.

У некоторых наиболее ярких выразителей натуралистического образа мыслей античное благородство начало подменяться самомнением, пошлостью фраз вроде того, что «человек — звучит гордо», а свойственное грекам сознание своего превосходства над варварами — тупым и слепым национализмом и поднятием на совершенно неоправданную высоту своего «арийства». Природа без мира уже не создавала героя. Она не давала места трагедии, потому что судьба заменилась необходимостью «причинных зависимостей». К тому же трагедия и не нужна сознанию, отходящему от уже открытой ему тайны личности, — в противоположность сознанию, еще только устремлявшемуся к этой тайне.

Отношение к природе, не осветляемое образом космоса, становится все менее творческим. Но отмирает постепенно даже и само так называемое «чувство природы». Такому отмиранию чувства природы весьма содействует травма, наносимая сознанию людей (особенно людей «индустриальных») машинизмом, механистичностью их повседневного труда. Травма эта выражается в изгнании из реальности всего живого, а потому и таинственного, в поставлении на место живого — машины, «работы», «процесса», т.е. понимании жизни как механики. Создаваемая такой травмой дефективность убивает самое основу натурализма, искалеченное машиной сознание уже не допускает никакой другой реальности, кроме машины.

Натурализму приходится объявить решительную борьбу с машинизмом. Но он уже не способен противодействовать происшедшей деформации сознания, потому что, изменив идее души и идее бога, сам открывает путь разлагающему образу машины. И виною указанной травмы является вовсе не техника и не машина сами по себе, а тот факт, что человек подошел к машине с уже весьма ослабленным чувством жизни и оказался слабо защищенным от воздействий машинизма. Натуралисты зовут к «природе», к «жизни», видя залог здорового и благородного строя жизни — в подчинении всего творчества голосу природной свободной жизни. Но возврат к природе сам по себе едва ли приведет к чему-либо, кроме простой «реакции». Вместо подчинения машины человеку он предлагает бегство от машины. Натурализм, готовый трусливо отступить пред техникой, подчеркивает тем свою слабость.

Свобода, которую пытался дать человеку натурализм, освобождавший стихию, оказалась такой же реакцией, возвратом к доличностному состоянию.

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме 7: