<<
>>

8

Проблема личности решена христианством. Вполне естественно поэтому ожидать, что в нашей культуре самой идее человека должна принадлежать весьма важная роль. Мы не усматриваем уже в человеке только явления природы в цепи других явлений.
Человек для нас — начало, поднимающееся над природой и причастное духовному царству, — хотя он и не перестает быть явлением природы, в полной мере «посюсторонним».

Гуманизм — это та сторона нашего культурного пути, которая претендует на наибольшую значимость в смысле окрашивания ею всей нашей культуры. Как и натурализм, он был намечен уже самим христианством, являясь, так сказать, осознанием некоторых весьма существенных требований последнего. Неправильно думать, будто гуманизм появился в эпоху Возрождения: если иметь в виду его существо, а не специфический дух и вкусы гуманистов XV-XVI веков, то начала сю придется искать гораздо дальше: он вдохновлял уже умы средневековья и присутствовал в народных движениях XIII и XIV столетий.

Сосредоточив внимание на человеке, гуманизм выдвигал с особенной силой требование личцой свободы. Требование это не всегда встречалось благосклонно охранителями христианской идеи. Для закрепления идеи личной свободы понадобилось целое «движение», в разных формах длившееся не одно столетие, — с борьбой и с новыми лозунгами.

434

Путь к истинной свободе был указан уже самим учением христианским. Пусть этот предполагал прежде всего полную и безусловную отдачу человеком своей души — воле абсолютного «я». Вне такой отдачи нет личности. И совершенно правильно сознание средневекового искателя правды делало центральным своим устремлением — устремление к царству божию, во имя спасения (т.е. сохранения личностного бытия, пребывания в царстве личностных духов) отказываясь от многих своих возможностей, от всего, к чему прилеплялась душа здесь, в плане природной жизни, от всего, что могло дать повод к самоутверждению, от всего, что отвлекало от потустороннего.

Этот отказ был основным фоном всех исканий, основным мотивом, который должен был сделать действительно свободными творческие обнаружения душевных сил человека.

Для реализации личностного начала в человеке нужна была свобода обнаружения душевных сил. Между тем для внедрения в жизнь указанного только что мотива свободное обнаружение их (постоянно с путей истинно-личной свободы соскальзывавшее на путь безличной «свободы», свободы беспрепятственности) может составлять помеху. Требование отказа от себя и требование умножить данные душе таланты представлялись трудно совместимыми (если под талантами не разуметь только способность к тому же самоотречению). Не находя выхода из противоречия, средневековый человек предпочитал остаться при первом требовании, с опаской относясь к своим собственным творческим проявлениям, — чтобы не впасть в соблазн и не сбиться с пути.

Законность и существенность второго требования осознаны были гуманизмом. Но видя в первом требовании нечто, исключающее второе (и в этом совпадая с точкой зрения средних веков), гуманизм вступил в борьбу с ним; он взял на себя роль отрицательной силы, разрушающей во имя человеческого творчества твердыню средневековой доктрины спасения. Он настаивал на той свободе, которая делала человека свободным мыслителем, свободным творцом и т.д., на свободе безусловно ценной и положительной, но не способной — если ею и ограничивается свобода человека — дать то, что она обещала, дать личностное достоинство человеку. Конкретно столкновение гуманизма с идеей и практикой самоотречения выразилось в столкновении все с той же опекой над душами, с какой сталкивался и натурализм (что первоначально и сближало их до слияния), и эмансипация человека, им возвещен- ная, оказалась эмансипацией от духовного руководства христианской церкви.

Отсюда — отчужденность гуманизма от догматической базы христианской культуры, — отсюда же и его претензии на гегемонию и подчинение всего культурного творчества одной регулятивной идее — той, которая ближе всего интересам гуманизма, — идее человеческой души.

Оторвавшись от догмата, объединявшего все регулятивные принципы, гуманизм также превратился в одно из «течений мысли», — и, распустившись на время богатым и прекрасным цветком, не избег участи своего собрата по оружию — натурализма. Увядание и мельчание его не заставили себя долго ждать.

Эмансипация человека превратилась в человекопоклон- ничество, поведшее к утрате чувства ответственности, к неспособности видеть порчу в человеческой воле (гордое ich soil also ich kann), к игнорированию борьбы с грехом («самоусовершенствование»)* .

Человек, оказавшийся началом и концом всех ценностей, повис в воздухе, лишенный питания от земли (ибо мир и природа стали для него лишь тенью реальности) и не причастный миру личностному, выше смертной природы стоящему.

Такое положение человека лишает его прежде всего души, потому что душа, не стремящаяся к царству личных духов и не пронизываемая силами земли, — уже не душа, а в лучшем случае — «сознание» (то сознание, с которым имеют дело авторы «психологий без души»). Человек по-прежнему стоит в центре внимания и у позднейших гуманистов, но это уже человек без души. Особив и оголив тенденции, в древности приведшие к мощной культуре (египетской), гуманизм уничтожил сам тот сук, на котором он держался, — идею души. Пока человек сохранял в себе душу (как у египтян), он был внутренно связан с другими людьми и со всеми живыми существами. Наш гуманизм разрушил эту связь, — и в результате получился индивидуализм, проникший во все области человеческой деятельности, в самый строй нашей личной и общественной жизни. Гуманизм, бывший носителем египетской, а не только эллино-римской традиции, быстро стер в

* Как это ни покажется странным, — именно этот отказ и послужил причиной того, что любовь к свободе оказалась у современных людей столь неглубокой и непрочной и что вместо верности идее личности они довольствуются голым индивидуализмом и этикой группового эгоизма.

себе следы египетской идеи, подобно тому, как параллельно шедший натурализм стирал в себе положительные следы греко- римских наследий.

Если натурализм, подчиняющий человека природе, естественно мирится и с подчинением личности обществу, то гуманизм как будто является противовесом такой реакции, — в иных случаях доводя свой протест до принятия анархического принципа абсолютной свободы индивидуума. Творческая бесплодность такого абстрактного анархизма дает себя чувствовать в хаотической бесформенности, вносимой индивидуализмом в жизнь. Ради преодоления бесформенности и хаоса гуманистам приходится обращаться за помощью к тому же обществу, к государству. Индивидуализм выработал для себя особую форму общественности — демократическую государственность. Отвлеченный принцип права сделался единственной гарантией свободы. Свобода свелась к внешней, механически проводимой хартии прав. Но прекрасное здание идеалистически сконструированной идеологии права слишком слабо для того, чтобы устоять при серьезном натиске стихийных сил, таящихся в человеке и в человеческой массе в особенности.

Подмена реальной, органической связи людей, связи, в которой именно и состоит душевная жизнь, — механическим взаимоприспособлением — неизбежный результат выродившегося гуманизма с его человеком без души. Выдыхаясь, обессиливая, идея человека обнаруживает свою неспособность служить принципом творчества. Она становится столь же жалким суррогатом идеи души, как и лозунг природы, подменяющий собою идею мира. Понятно, почему и гуманизм подобно натурализму не в силах оказался справиться с механистичностью и техницизмом.

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме 8: