<<
>>

III

1. Жертвенное пиршество есть общая трапеза, за которой отданное богу и ставшее символом самого бога в свою очередь принимается общиною как дар свыше, как отданное богом общине. Если уж говорить об оплате богом принесенного ему дара, т.е.
если даже отказаться от мысли о великом акте дарения — с обеих сторон — понять его как обмен, — то сам дар, приносимый божеством, и факт его присутствия на трапезе придется признать благом, которым с лихвой оплачивается жертва человека, и можно было бы уже не говорить обо всех других вторичных благах, будто бы покупаемых жертвоприношением.

Отдача богом себя человеку, как и отдание человеком себя богу, как указывалось выше, в пределе своем знаменуется отдачей жизни, смертью. Но смерть связывается не только с фактом полной отданности, но и с фактом принятия отданного. Не сама по себе утрата жизни играет роль в этом знаке смерти, а принятие жизни другого, так сказать, в усилении жизни своей или во всяком случае принятии ее как включаемого в свою жизнь. Так принимая чужую жизнь, присваивая ее себе, мы совершаем нечто близкое по существу тому акту, который состоит в пожирании одним живым существом другого.

Существует в природе закон, в силу которого поддержание жизни в одном существе предполагает присвоение им энергии другого существа, — в конечном счете его жизни, т.е. предполагает отнятие жизни у другого. Этот закон можно рассматривать как частный случай более общего закона обмена жизнями, принятия в свою жизнь — жизни другого. Питание — и связанное с ним уничтожение чужой жизни, поглощаемой в питании, — это великий общий закон, отнюдь, однако, не обязательно связанный со злом убийства, и не сводящийся к тому «биологическому» закону, с которым мы, в качестве животных, имеем дело в нашем питании.

Принятие нами дара, приносимого божеством, выражается поэтому в знаке питания, — и смерть, которая означает отдачу богом себя человеку, становится закланием или выжиманием (пролитием крови или напитка), сожжением «жертвы», принимаемой общиной как питание*.

2.

Знак, заключающийся в факте принятия пищи, таит в себе два возможных смысла. В нем может выражать себя отрицание чужой жизни, использование другого существа в качестве средства, превращение чужого живого организма в материал для своего. В таком случае питание есть преступное убийство, — как бы ни было оно необходимо и каков бы ни был предмет питания (животное, растение, человек или отнимаемое у животного его питание). Человек обязан был бы решительно и бесповоротно отказаться от всяческого

* Потому и даром, приносимым для жертвенной трапезы, бывают преимуше ственно животные или растения, употребляемые человеком в пишу.

питания, если оы последнее имело только указанный смысл. Это значило бы, конечно, прекратить свою собственную жизнь, — или слелать жизнь со всеми ее самыми высокими цмммд — сплошным преступлением, злом.

Но тот же знак питания говорит и о величайшем добре — о максимальном утверждении чужой жизни. Он может быть актом огромной, мистически положительной значимости, полярно противостоящим греху убийства. Принятие в себя жизненной силы другого может быть актом любви, равносильной отдаче своей жизни другому. Есть где-то в высших планах бытия эта непостижимая с точки зрения планов здешних правда питания, лишь отдаленно отражающаяся в нашем пи- тании. Там должно осуществляться принятие в себя жизнв другого без разрушения ее цельности, ее полноты, принятие, наоборот, приводящее к теснейшему соединению и взаимопрониканию тел. Мы не знаем такого взаимопроникания в нашей природной жизни, где сама порча жизни началась, согласно мифу (а миф нужно понимать буквально, не делая из него аллегории), — с акта ядения плода с запретного дерева. Но, как и во многих случаях, не по смыслу явления, каким мы его знаем здесь, у себя, нужно судить о его последнем, высшем смысле, — а наоборот, по смыслу верховного прообраза его, умаленного, сниженного, искаженного в нашей природе, нужно судить о смысле явления в этой последней.

Наше принятие пищи вовсе не служит образом, по которому будто бы условно мы позволяем себе построить образ питания высшего, метафорически именуемого также питанием, а наоборот, подлинный смысл питания раскрывается там, вверху, здесь же питание — лишь слабая тень истинного небесного питания.

Наше питание удалено от истинного его смысла и в гораздо большей мере приближается к явлению взаимопожирания, царящему в низшей природе (где убийство и питание сделались неотделимыми одно от другого). И если мы говорим о питании, как об условии жизни, то и эту истину мы должны понимать не в биологическом только ее значении, а в высшем смысле: питание есть выражение любви и как таковое действительно становится условием жизни вообще.

Самым страшным случаем питания является людоедство. Это крайний предел того зла, которое заключено в питании, потому что убийство человека есть не только разрушение цельности живого организма, но — что самое страшное —

покушение на личность, попрание чужого «я». Но как бы дико это ни звучало, нужно признать, что высший, верховный образ питания есть полярная противоположность именно этого ужаснейшего вида жертвенного действия. В силу их полярности и самое высшее благостнейшее «питание» и самое низшее, самое «злое» питание принимают в схемах своих как будто сходные черты. Самый страшный тотем: тотем человек; но и самое высокое проявление вечной любви — реальное нисхождение абсолютного в мир относительного совершается лишь в факте вочеловечения абсолютного и в отдаче этим вочеловечившимся абсолютом себя в «снедь» человеку. Конечно, нет решительно ничего общего между идеями, заложенными в этих двух полярно противоположных образах. И не только нет ничего общего между ними, — но они решительно и коренным образом исключают друг друга. Ибо в «питании», в его самом отвратительном «низе» — в жертвенном действии, делающем жертвенным тотемом — человека, заключено отрицание жизни и личности — тогда как в отдаче себя человеку абсолютом заключена высшая правда любви.

3. Как известно, люди, закопавшие жертвенное животное или выжимавшие сок жертвенного растения, были убеждены, что силы и свойства, присущие данному животному или растению, переходят в того, кто съедает тело животного или выпивает сок растения. Это отнюдь не заблуждение.

Принявший в качестве пищи тело быка или агнца или рыбы, приобретал свойства быка или агнца или рыбы. Плоды дерева передавали мощь самого дерева питавшимся ими, а умирающее и вновь произрастающее зерно было залогом воскресения для существа, обреченного смерти. Мы здесь имеем дело с совершенно правильным символическим осознанием глубочайшей правды жизни. С этой точки зрения выражение «der Mensch ist was er isst» должно быть признано правильным, если, конечно, не суживать его смысла до Фей- ербаховской маленькой мыслишки. (Принимая в себя божественную силу, заключенную в претворенном жертвенном даре, участники жертвенного собрания становились причастными силе и божественности самого божества: они обожива- лись.) В частности, свойства тотема передаются почитающей его общине в том же порядке в жертвенной трапезе, и именно благодаря такой передаче поддерживается непрерывная связь данной общины с ее, так сказать, тотемической сущностью.

4. Акт питания, т.е. принятия организмом силы, таящейся в другом организме, — это не деталь «физиологической» жизни, не явление только посюсторонней природы, — а великий символ, говорящий об одной из основных тайн жизни, потому что указанное только что принятие в себя жизни другого — есть именно такая тайна. И не случайная только форма связывает его с фактом смерти. Жертвенное тайнодействие само по себе отнюдь не является делом только земным, ритуалом, имеющим смысл лишь в нашей земной жизни. Абсолютное недоступно не только существам, носящим в себе порчу, но и чистым от всякой порчи духам, которые при всей своей чистоте являются все же существами ограниченными. Встреча их с абсолютом возможна также лишь в тайнодействии, в существе своем тождественном тайнодействию жертвенному. Есть аналогия нашей мистерии — там, в высшем плане бытия, — трапеза господня на горнем месте, которая, как и наша жертвенная мистерия, есть «странствие» ( feWЗдешняя жертва — лишь проекция той, высшей трапезы в плоскости нашей земной жизни.

Там, конечно, нет уже заклания, нет смерти, потому что божество не встречается там с враждебной силой, как здесь, у нас, но та любовь, которая здесь готова на смерть, там имеет свое аналогичное выражение — тем самым самой здешней смерти придавая положительный смысл, и принятие жизни другого и отдача жизни другому — то, что у нас знаменуется нашим актом питания, — должно предполагать соответствующий момент в трапезе, становясь трапезой высшего порядка.

В этом именно пункте — завязь серьезнейших различий, разделяющих религии. Отдача своей жизни божеству в тех случаях, когда ни божество, ни отдающийся богу человек не мыслятся как личное «я» — означает поглощение богом человеческого существа, и божество, отдающее себя человеку, входит в мир и в отдельные явления жизни мира до потери своей надмирности, единственности, в конечном счете до потери абсолютности (отсюда вся неправда так называемого язычества, пантеизма, многобожия). Встреча с личным «я» божества (с подлинным, недосягаемым абсолютом) ведет к совершенно иным результатам. Принятие в себя жизни самого божества означает для человеческого «я» нахождение в себе не божественной силы только, а самого божественного «я», которое не перестает быть «я», т.е. абсолютом, а наоборот, само наделяет абсолютностью «я» человеческое, — и это последнее не поглощается, не погашается, будучи отдано абсолюту, а наоборот, впервые находит себя, свое подлинное — потому что вечное — «я». Отдавая жизнь свою, отдавая себя божеству, человек тем спасает себя от власти безличных сил времени, стихий, пространственности, преходимости, потока жизни и т.п. Оттого всякая мистерия, даже когда она далека от подлинной вечной трапезы, несет с собой предчувствие бессмертия. Позднейшие мистериальные союзы (вроде орфического) видели уже в посвящении в мистерию прямой путь к бессмертию. Питание, получаемое в мистериаль- ной трапезе, есть условие жизни в вечности*. Даже бессмертие богов и тел человеческих в раю обусловливалось питанием (амброзия, нектар, древо жизни). Ведь только дух бессмертен сам по себе.

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме III:

  1. Часть III Строение рассуждений
  2. РАЗДЕЛ III РУССКАЯ ИДЕЯ В ИСТОРИОСОФИИ ВЛ. СОЛОВЬЕВА
  3. 1. Россия в период правления Василия III
  4. 3.1. Античная Греция (III тыс. до н.э. – 30 г. до н.э.)
  5. 7.3. Китай (III – XVII вв.)
  6. 7.4. Япония (III – XIX вв.)
  7. Раздел III ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ СПЕЦИАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
  8. ГЛАВА III. РЕЛИГИИ, РАСПРОСТРАНЕННЫЕ СРЕДИ ДРЕВНИХ ТЮРКОВ
  9. ГЛАВА III. «КУТАДГУ БИЛИГ» («БЛАГОДАТНОЕ ЗНАНИЕ»)
  10. ГЛАВА III
  11. ГЛАВА III
  12. КНИГА III
  13. ГЛАВА III
  14. ГЛАВА III
  15. ЧАСТЬ III. ТЕОРИЯ ПРОИЗВОДСТВА И ПРЕДЛОЖЕНИЯ
  16. Раздел III. ПРЕСТУПЛЕНИЕ (STRAFTAT)
  17. Раздел III. ИНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ
  18. ГЛАВА III