<<
>>

II жизнь 1.

Слово «реальность», которым пользуются для обозначения искомого объективно сущего, не совсем пригодно для этой цели. Конечно, если речь идет об условном термине, его подлинное значение не так уж важно.
Мы можем им пользоваться.

Но пользуясь им, мы должны сделать оговорки, предупреждающие сближение его условного смысла со смыслом слова реальность самого по себе.

Слишком сильно подчеркивается словом «реальность» вещность реального, слишком большой упор оно делает на res, на наличествующее «нечто». И, пожалуй, слово это более пригодилось бы тем, кто готов был бы видеть в искомом какую-то вторую данность, стоящую за, под или по ту сторону данности наших восприятий.

Для искомого следовало бы найти другое, более подходящее название, которое не только освобождало бы нас от ошибочных представлений, от прикованности к идее вещи, res, но должно было бы помочь нам глубже вникнуть в существо искомого. Живое слово само по себе так связано (уже не условно, а органически, как символ) с тем, о чем оно говорит, что служит всегда ключом, открывающим подлинное содержание им именуемого. 2.

Словом, более подходящим, чем слово «реальность», для именования искомого — могло бы быть, пожалуй, слово «жизнь».

Нас не должны смущать ни расплывчатость, ни затасканность этого слова. Расплывчатость, приданная ему слишком широким его использованием, отчасти даже оправдывается действительной многозначностью, делающей его плохим термином, но хорошим словом. Слово, пока оно живое слово, а не мертвый terminus, символично, — символ же должен быть многозначным.

Что же касается «затасканности», то за нее никогда не должно быть ответственно само слово. Затасканными, всуе поминаемыми могут оказаться очень большие, богатые слова. Такая судьба великих слов не должна лишать нас способности видеть их истинную ценность и силу.

Одно из существенных неудобств, связанных с этим словом, —

то, что полагание его в основу наших размышлений могло бы дать повод принять эти размышления за разновидность так называемой «Lebensphilosophie».

Впрочем, некоторые мыслители (напр., Риккерт) несколько несправедливо отнеслись к Lebensphilosophie, смешав под этой кличкой в одну кучу самые различные течения мысли и выдавая за модное увлечение позиции, которые можно было бы сблизить и с Фихте, и с Шеллингом, и с Гегелем.

Особенно же это было бы верно относительно Фихте, который иногда делал понятие жизни также для себя исходным.

Мы могли бы поэтому сказать: пусть точка зрения, нами предлагаемая, будет найдена близкой одним и чуждой другим из течений, зачисляемых в рубрику Lebensphilosophie, но во всяком случае пусть не отождествляется она с теми течениями, которые понимают слово жизнь так, как его на наш взгляд нельзя понимать, и так, что оно ни в коем случае не могло бы служить обозначением искомого.

3. Для обозначения искомого вообще нет и не может быть найдено достаточно подходящего термина. Если бы мы захотели вложить искомое в какое-нибудь точное и только к нему прило- жимое понятие, то не нашли бы такового. Всякий термин говорил бы о каком-либо «нечто», всякий термин делал бы искомое — искомым наличествованием.

Как только мы захотим использовать слово, как термин, —

связь его с образом вещи ограничивает его применимость плоскостью «данного», и оно приобретает смысл описательный. Для целей описательных, для констатирования вещей термины нужны, — но для других целей, в частности для нашей цели — они непригодны.

Всякое слово, превращенное в термин, будет звучать, как название вещи и только вещи (ибо термин всегда однозначен и точен).

Говоря о реальности, которая уже не есть только вещь, приходится отказаться от каких бы то ни было терминов и пользоваться только живыми словами, т.е. словами-сим- волами.

Слово-символ — это имя, а не термин, не словесный условный значок. В качестве имени оно не только нечто означает, но и вызывает, действует, — а потому и открывает те моменты в означаемое, которые оставались бы совершенно скрытыми от сознания, имени его не знающего.

Термина для обозначения искомого нет, имен же у него может быть много — и лишь одно из них жизнь. Есть и иные имена: слава, Истина, Царство, правда, оставляющие лишь вечное, изначальное, чистое в искомом, — тогда как в искомом — не только правда, но только Слава и т.д.

Жизнь — это одно из имен искомого, но остаться только с ним одним мы не можем, потому что в нем таится опасность, не раз дававшая себя знать (напр., Фихте), перенести все наше внимание на так называемое «сознание».

4.

Нельзя понимать реальность, как наличие вещей, но еще менее допустимо сводить вещи к «сознанию», к «переживаниям» (восприятия, мысли, представления). А имя жизнь к такому соблазну ведет. Жизнь, как объективная реальность, не только не состоит из чьих-то переживаний, но не состоит и из сознания вообще. Все то, что мы готовы были бы считать находящимся «вне» сознания и от него независящим, так же входит в состав, в содержание искомого, т.е. жизни, как мы хотели бы слышать это слово, как и «переживания» и сознание вообще. Последние являются,, собственно говоря, такою же наличествующей данностью, как и вещи, т.е. частью

всей вообще данности.

Утверждая это, я пока отказываюсь от решения вопроса об отношении вещи к сознанию. Конечно, жизни нет без живущих, и, отождествляя реальность с жизнью, мы уже как бы заранее принимаем наличие живых существ, обладающих теми или иными «состояниями жизни» (вместо «состояний сознания», что было бы просто беднее).

Попробуем, однако, временно, условно воспользоваться именем «жизнь».

Если согласиться на это имя «жизнь», то нужно будет прежде всего понять, что не жизнь как некая особая сила или особое состояние находится «в» живых существах, а все живые существа, со всеми их «сознаниями», а также и все «неживые» вещи, — находятся в жизни, составляют ее содержание, и что не «сознание», даже взятое вне чьих- либо «переживаний», а само по себе есть нечто определяющее жизнь, а жизнь есть то, что делает сознание сознанием.

Принять же выставленное положение можно не иначе, как проделав над своею мыслью, вернее, над привычкой мысли, операцию, аналогичную той, какая проделывается нами всякий раз при переходе от первоначальной очевидности к поправкам, как было, напр., при переходе от мысли о движении небесного свода вокруг земли — к представлению о движении земли вокруг своей оси.

Мы должны побороть свою привычку отыскивать жизнь в «живых» вещах и понять, что, как выше сказано, не жизнь в вещах, а вещи — в жизни.

5. Это значит, что, останавливаясь на имени «жизнь», мы прежде всего должны освободить его от той роли, какую оно играет в биологии и в биологизирующих построениях некоторых представителей так называемой Lebensphilosophie.

Существуют «живые существа» — и биологи готовы всю совокупность признаков, отличающих эти существа от «неживых» вещей, называть жизнью, упуская из вида, что сами по себе все эти признаки еще не жизнь.

Строго говоря, все процессы, составляющие с точки зрения биологов жизнь, по существу (или, как принято выражаться, в конечном счете) ничем не отличаются от процессов, происходящих в вещах неживых, и должны быть к ним сведены. Не удивительно, что биологам так трудно установить границу, отделяющую живое от неживого, и отыскать то таинственное начало (или «силу»), которое делает вещь живым существом. Этой границы и этого начала нет, а несуществующее, конечно, отыскать не легко.

Но если бы даже оказались правы биологи-виталисты, если бы мы признали наличие в живых существах какой-то силы, не сводимой к процессам физико-химическим, души, «х»-а, энтелехии, — это не спасало бы положения. Эта новая данность, сколь бы «нематериальна» она ни была, в такой же малой мере была бы жизнью, как и все данности физико- химического порядка. Всякому описанию данности, какою бы эта данность ни была, следовало бы элиминировать из себя понятие жизни, как элиминируется из него понятие «я».

Никакой жизни в вещах самих по себе — ни в мертвых, ни в «живых» нет. Правы были атеисты и материалисты, не усматривавшие в вещах ничего, кроме вещей, хотя свойственная им наивность делала для них возможными постоянные ссылки на «жизнь».

Быть может, правильное понимание Аристотелевской энтелехии могло бы подвести нас именно к преодолению мысли о какой-то дополнительной данности (силы), делающей неживое живым, — потому что ведь энтелехия — форма, форма же в аристотелевском смысле — нечто большее, чем данность;

при том же энтелехия — форма, определяемая как цель, цель же никогда данностью не бывает. Это значит, что правильно понятая мысль Аристотеля уводит нас уже за пределы биологии.

6. Можно было бы, пожалуй, сказать, что биология на самом деле и не нуждается в понятии «жизнь»: она могла бы описать все явления, входящие в круг ее ведения, не прибегая вовсе к этому термину.

А если так, то слово жизнь не трудно было бы освободить от биологического привкуса, и* тогда оно оказалось бы более пригодным для обозначения нашего искомого.

В таком случае мы могли бы сказать, что мыслители, искавшие «сущности вещей», собственно говоря, искали осознания жизни, как жизни, а не как одного из фактов, как жизни, которая не есть только опыт какой-то данности. Осознавание жизни давало им и критерии всех оценок и видение «я» в себе и в других, и оно же неотделимо от их действенной причастности акции, без которой жизни нет.

Они искали через осознание жизни — самой жизни, — той, которою уже жили и которою стремились жить полнее, вернее, завершеннее. Можно и нужно искать жизни через ее осознание, несмотря на то, что мы уже находимся в ней, потому что жизнь в том именно и состоит, чтобы она в каждый данный момент переступала через себя самое, поднималась над собою, преодолевала самое себя. В ней самой, в ее завершенности имеет место и ее преодоление.

Очень хорошо об этом самоопределении жизни говорил Зиммель в своей Metaphysik des Lebens. «Сущность жизни — переход через самое себя. Жизнь одновременно и не имеющая границ сплошность и определенно ограниченное "я"». Зиммель называет жизнь — «актом самотрансцендентности, который лишь сам себе ставит имманентную границу. В таком движении к транцендентности по отношению к самому себе дух впервые обнаруживается, как всецело жизненное».

Не является ли «я» таким, самой жизнью требуемым, ее преодолением, в ней же реализуемом? И не от этого ли начала, т.е. не от сверхжизненного ли принципа жизни, исходят нормы и веления, определяющие ценности? И не эти ли веления являются целевыми причинами (causae finales) действенного содержания жизни? Если так представить себе жизнь, то, конечно, не слишком ли уж зазорно было бы сделать слово жизнь именем искомого и употреблять его вместо слова реальность. Но именно это включение в искомое — момента преодоления жизни и делает неудобным употребление слова жизнь в качестве обозначающего искомое единое.

7. С точки зрения, здесь выдвигаемой, живые существа отличаются от неживых не тем, что в одних будто бы пребывает какая-то жизнь, а в других ее нет: характеристика их как живых или неживых определяется ролью, которую играют они в жизни, местом, какое они в ней занимают.

В том, что мы называем жизнью, данность ещб не отделена от действия и от императивных норм.

В действенном содержании жизни есть некоторая полярность, отражающая себя в данности, как различие начал и концов, путей и целей. Всякая наличествующая данность, будучи взята не в абстракции, а в жизни, говорит о действенном ее содержании. Это позволяет самой данности играть роль знака, символа, мифа. И это же делает ее в качестве «вещи» и явления «орудием» и «силою» действия, вещью, явлением, которое мы называем орудием силы.

Цель сама по себе лежит, как мы знаем, за пределами данности. Но всякая данность, — поскольку она сила, заключает в себе некую целеустремленность. Данность оказывается, следовательно, орудием, средством, служащим какой-либо цели, — и в то же время целеустремленной силой, подчиняющей себе орудия, средства, ведущие к цели.

Эти два момента — роль орудия и роль целеустремленной силы — как это легко заметить, представляют собой как бы два этапа, две ступени единого движения к цели. Орудие — это целеустремленная сила, еще не поднятая на высоту активной силы (или не являющаяся целым силового акта, составляя лишь частность в некотором целом «действия»). Целеустремленная сила есть орудие, так сказать, само себя использующее как орудие для достижения цели, а потому являющееся данностью целеутверждающей, а не только целью определяемой.

В то же время указанные два момента не только сосуществуют в жизни, но и противоборствуют друг другу. Целеустремленная сила подчиняет себе, т.к. делает своею частностью (ею, как целым, определяемой), данность, являющуюся орудием. Орудие и сила, его использующая, становятся в положение как бы противостоящих друг другу, хотя и участвующих в одном деле, факторов. Такое противостояние вносит во всю наличествующую данность новое различие: есть данности.

в которых превалирует их силовой, целеустремленный смысл, — и данности, которые играют преимущественно роль орудия, средства. В этом-то различии и нужно усматривать различие между «живыми» и «неживыми» существами, т.е. различие в роли, какую те и другие играют в жизни. И так как различие состоит именно в противоположении целеустремленной силы и силы, превращенной в орудие, — и ни в чем другом, — крайне трудно найти грань, отделяющую живое от неживого. Все находится в жизни, но все играет в жизни одинаковую роль.

8. Целеустремленность, которою характеризуются силы, активно прилагающие себя к вещам — орудиям, есть выражение не только действенной, но и ценностной, императивной стороны реальности-жизни. Так как жизнь — не только данность и действие, но и ценность, — следовательно, она же и есть цель. И все то, что является не только орудием, но и целью (самоцелью или целеустремленной, т.е. цель полагающей силою), делает себя как бы целым жизни, особой жизнью, очагом жизни, жизнью, а не только деталью ее, — «живым» существом. В качестве жизней «живые существа» суть ценности и действенные акты, а не только данности .

Так как все — в жизни, то — строго говоря, — во всем живет та же целевая самостность (целеполагание, целеустремленность), — все причастно ценности. Но целеустремленность и ценностное самоутверждение, свойственные жизни, как таковой, по-разному (и в различной степени) определяют жизненные места вещей и живых существ. По отношению к единой общей цели всей жизни в ее полноте и завершенности — отдельные данности составляют лишь моменты, части, отдельные элементы единой системы. Но есть данности, делающие себя самих (или жизнью, как целым, определенные к такой роли, — что одно и то же) — носителями целепо- лагающих актов, и, следовательно, авторами, субъектами ценностных императивов (и, следовательно, ценностями). Такие данности мы называем существами живыми, носителями жизни.

Живое — это целое, а не часть. И то, что делает себя целью и ценностью, делает себя тем самым уже не частью, а целым. Характеристика целостности есть — даже в плане данностей — один из самых значительных внешних признаков «живого»: оно всегда индивидуум, неделимое.

Живое как бы присваивает себе вместе с ценностью жизни самой по себе и с ее ролью самоцели — так же и ее целостность, делая себя «микрокосмом» жизни. Отсюда же и органичность живого — и его противоположность неживому механическому единству. 9.

Носителями целеполагающего акта (как бы присвояющи- ми себе компетенцию жизни в целом, — или наделяемыми такой компетенцией) являются, строго говоря, лишь существа личные, т.е. «я». Но живое — не все лично. Каким же образом мы соглашаемся видеть в целеполагании и целеустремленности — основную характеристику той роли, которую играют живые существа вообще?

Действительно, если бы личностное начало не пронизывало всю жизнь в целом, и если бы так называемые живые существа, даже те из них, которые лишены достоинства личных существ, не были живы именно участием своим в едином целом жизни, — они не были бы живыми существами. Живое лишь в той мере действительно живо, в какой в нем уже дает себя знать устремленность к личному бытию, устремленность, которая и дает основание считать все живое движимым энтелехией и которая выражается в факте индивидуации.

Жизнь индивидуирована. Ее единство реализуется во множестве, потому что она отнюдь не представляет собою сплошности. Будучи единой и неделимой, жизнь в то же время характеризуется прерывностью. Такова вся природная, вещная данность, отражающая в себе индивидуацию самой жизни. Инди- видуация не уничтожает единства жизни, но делает единую жизнь богатой не только в смысле множественности «форм», но и в смысле множественности жизней, и — что особенно важно, индивидуация жизни есть условие и как бы подготовка к реализации личностного начала. Она — знак, говорящий об устремленности самой жизни, взятой еще, так сказать, в ее до-личностном содержании, — к личности. 10.

Выше было уже принято то положение, что действенный и ценностный смысл реальности связан по существу с началом личным, обозначившемся нами словом «я».

Называя реальность более подобающим ей именем жизни, мы можем проще формулировать указанное положение так: жизни нет там, где нет «я».

Что-нибудь из двух: или жизнь только во мне, в моем «я», и вне меня никакой «объективной» жизни нет, — или над жизнью в целом стоит верховное «я». Нельзя доказать ни той ни другой части этой дилеммы, но можно доказать, что истина — в какой-нибудь одной из них, и что tertium поп datur, и что каждый мыслящий человек должен сделать выбор между ними.

Единственный источник творческой акции жизни и единственная самоценность и самоцель — это стоящее над всем содержанием жизни верховное «я». Но это начало возглавляет не мертвые вещи — орудия, а мир живых существ, живых целеустремленных сил, делающих все так называемые неживые вещи — орудием — и прежде всего орудием выражения своего отклика жизни в целом, т.е. знаками, символами, как делает их знаками своего обнаружения и само верховное «я».

Иерархия живых существ завершается верховным «я», — и только этим, как уже сказано, обусловливается множественность жизней как личных, так и не личных. Грань, лежащая на иерархической лестнице живых существ и отделяющая личные существа от неличных, есть грань очень резкая, — хотя она и не нарушает единства жизни. Она определяется присвоением личными существами себе роли самоцели и самоценности, присвоением, совершаемым или по праву, даруемому им самим верховным «я», или в силу узурпации этого права. Узурпирование указанной роли отличается тем, что вместо отклика верховному «я» роль эта утверждается на его отрицании. Подлинное же право на роль самоцели и самоценности дается живым целеустремленным силам, выражающим свою целеустремленность в зовах и откликах верховному «я» и всему возглавляемому им миру живых «я».

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме II жизнь 1.:

  1. ЖИЗНЬ
  2. 3.1. Что такое жизнь?
  3. ЧТО ТАКОЕ ЖИЗНЬ?
  4. «жизнь»
  5. Тайная жизнь Александра I
  6. II. ЖИЗНЬ, СМЕРТЬ, БЕССМЕРТИЕ
  7. 2. ЖИЗНЬ ПРОТИВ СМЕРТИ
  8.     Двойная жизнь
  9. ЖИЗНЬ В ГОРОДЕ
  10. Жизнь работницы.
  11. СКЛАДНАЯ ЖИЗНЬ
  12. Судьба как жизнь