<<
>>

О ПРАВЕ НА МИФ

Около полувека социалистическая идея развивалась, не находя для себя коллективного носителя. Лишь в середине XIX столетия стало ясно, что воплотить ее в жизнь призван класс наемных работников, противостоящий в основных своих устремлениях и в своем жизненном опыте — классу владетелей промышленного капитала.

С этого времени социализм перестает быть только идеологией: он сливает себя с так называемым рабочим движением.

Мало-помалу центр тяжести перенесся от социалистического идеала самого по себе (утопический социализм) к «идее рабочего класса» (Лассаль и «научный» социализм). В самое идеологию, как необходимый ее элемент, включилось определенное понимание исторической роли трудящихся, а в связи с этим и самого типа рабочего, «пролетария». Социалисты уверовали в исключительную миссию «пролетариата», творящего «новую жизнь».

Как мы должны отнестись к этому новому мессианизму?

Увидеть ли в нем одну только безвкусную литературу, обольщающую не особенно зрелые умы так называемых партийных «теоретиков», — или «идея рабочего класса» действительно так богата и так связана с глубочайшей правдой исторического дня, что для построения образа подобного рода характеристики становятся вполне законными.

Нужно отдать должное доселе создававшимся обрисовкам «нового человека»: довольно-таки жалкое содержание вложено в них. Та же старая мещанская гордыня человека и только человека («человек — звучит гордо»), сильно подешевевшая эстетика «беспощадного разрушения», да еще на придачу развитое чувство «солидарности», — эти и подобные им красоты играют там весьма видную роль.

Нужно признать, кроме того, что даже и такая — рассчитанная на весьма непритязательный вкус — идея в реальности искажена до неузнаваемости. Тот, живущий наемным тру- дом мешанин, который называется европейским пролетарием, мало похож на «творца новой жизни»...

Все это нужно признать.

И тем не менее я ответил бы на поставленный вопрос в положительном смысле: да, миф о пролетарии, о пролетарской психологии и о великой миссии класса трудящихся имеет за собой жизненную правду.

Безвкусие социалистического мифотворчества находит свое объяснение в общем тоне социалистических идеологий, далеко не блещущих глубиной и тонкостью.

Намеки на великие прозрения, которые — мы верим — скрыты в социалистических построениях, облекаются в довольно грубые и наивные формы. Быть может, такова судьба всех исторических предчувствий в той стадии, когда они не сливают еще себя с богатым наследием старой, т.е. вечной и единой культуры. Но нас интересует здесь не самое содержание тех или иных характеристик, а их допустимость и их значимость вообще.

Задача, выдвинутая эпохою, не сводится к одному только обновлению общественных форм. Мы стоим пред проблемой, гораздо более глубокой, чем та, которую могла бы разрешить какая-либо политическая или «социальная» революция. В самом внутреннем содержании человеческой жизни, в самой душе человека наметился сдвиг весьма крупного масштаба. Несомненно, кто предчувствует его, кто верит в него, тот уже так или иначе представляет себе существо назревших перемен и направление, в котором пойдет сдвиг. У него должен быть поэтому образ, говорящий о новом, идущем на смену старому, человеке.

Здесь невозможны ни догадки, ни научные предвидения, ни философские построения, нужен миф, как символ, который не только позволил бы видеть очертания имеющей развернуться картины, но служил бы толчком ко все новым и новым творческим предвосхищениям грядущего.

Однако миф не может говорить только о будущем, об ожидаемом, о том, чего нет. Всякий живой символ раскрывает некоторую идею, принадлежащую к миру вечно-сущих ценностей, т.е. раскрывает нечто сущее, а не только должное или предполагаемое. Это заставляет сознание, творящее миф, вносить в него нечто, сильно подчеркивающее его связь с действительностью, — а потому придавать ему вид описания данного, рассказа об эмпирических фактах. С другой же стороны сама эмпирическая реальность, — поскольку она является искаженным отражением сущего, идеи, — не остается чужда выражаемой мифом правде. Факты, описываемые мифом, в той или иной мере близки эмпирической данности, и в случае максимальной символической живости миф-символ может действительно совпадать по содержанию своему с событием, фактом, явлением, быть пророчеством или «верным преданием»...

Как и для всякой веры, для социализма недостаточно одних только «идеалов». Его мифы должны говорить о том, что существует и что уже теперь и здесь может в той или иной мере находить свое воплощение, быть доступным восприятию.

Конечно, одной потребности в мифе недостаточно для того, чтобы признать данный миф оправданным со стороны его содержания.

Еще нужно было бы доказать, что он действительно живой символ, а не мечтание и не беспочвенное измышление, и что в реальности есть то, на чем он настаивает.

К сожалению, доказывать в данном случае ничего нельзя. Очевидных данных внешнего опыта, с которыми можно было бы сличить миф, не существует. Те факты, о которых пришлось бы говорить, представляются в совершенно различном свете разно настроенным наблюдателям. «Беспристрастный» взор не увидит в них того содержания, какое может быть подмечено подходящими к явлению с любовью. Беспристрастие часто мешает видеть. Социалисты же, быть может, именно потому и не замечают убожества своих теорий, что не беспристрастно относятся к самому рабочему классу. Эрос делает видимым для них нечто гораздо большее и ценнейшее, чем то, что они умеют назвать и умеют понять.

Что во взглядах социалистов на пролетариат заключено живое мифологическое зерно, доказать это нельзя. Но значительность мифа, его подлинная символическая сила станут объективно заметными, когда мифу будут приданы иные, более соответственные формы. Для этого он прежде всего должен освободиться от следов старой идеализации «угнетенных», восстающих на «угнетателей», — с одной стороны, и от наивных претензий социализма на якобы «научную» обоснованность его прогнозов — с другой. Более свободное социальное мифотворчество дало бы гораздо более ценные плоды.

Каковы будут конкретные образы, с помощью которых раскроет себя истина в будущем, это предсказывать мы не беремся, но каковы бы они ни были, утверждаем — конечно, «бездоказательно» — одно: в неверном, и даже совсем не столь уж привлекательном описании «пролетарской психологии», «пролетарской души» и т.д. — есть уже намеки на то поистине новое, что несет с собой решение проблемы свободного труда. Только здесь менее всего должны быть учитываемы романтические аналогии с критическими эпохами, ранее пережитыми человечеством: не для чего проводить параллели ни с обновлением ветхого мира варварством, ни с возрождением, ни с гибелью «культур»...

«Новое», о котором может'идти здесь речь, совершенно не похоже на прежде являвшееся, — и приходит оно путями, не похожими на те, какие знала до сих пор для всего нового история. Причина тому — в характере самой проблемы, впервые выдвинутой историей именно в нашу эпоху. Пришел час, когда социальной стихией, которою держалось общение людей на земле, начинает овладевать начало разума, когда то в человеке, что было его землей и что подчинялось только законам стихийной жизни, не хочет оставаться в этом рабстве и жаждет приобщиться — по праву человеческого существа — к свободе личного бытия, сделав общение людей общением личности, а не частичек социального целого. В этом скрыт смысл так называемой «социальной проблемы», и потому решение ее уже не может иметь полной аналогии с социальными переворотами прошлых эпох.

Предпосылки, необходимые для осуществления в будущем основной задачи современного социального движения, несомненно уже создаются самою жизнью. Они существуют пока в виде тенденций, заключенных в самом явлении, и еще, быть может, слишком слабо отражаются на сознательно поставляемых целях, сознание не пошло дальше смутных предчувствий, составляющих содержание социалистических утопий. То, что составляет как бы волю явления, еще не стало волею людей. Но уже становится ею; и потому уже отражается на творческих (но только творческих, а не житейских) порываниях живых людей, вовлеченных в социальное движение. Лагерь, самою жизнию сделанный борцом за новую правду, уже носит на себе ее печать. И именно на эту печать указывают или по крайней мере должны указывать мифы о новом человеке, о пролетариате, как зародыше будущего человечества.

Миф должен рисовать некоторый образ, который отнюдь не предполагает адекватности его реальному «рабочему». Скор* этот образ должен стать для самого рабочего — нормой и возбудителем его внутренней работы над собой. Живой пролетарий должен знать в себе самом, в своей душе борьбу между ветхим своим «я», гораздо сильнее в нем звучащим и потому для внешнего взора гораздо более заметным, и новыми нотами в его душе.

1918

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме О ПРАВЕ НА МИФ:

  1. РАЗДЕЛ 4. Разговоры в пользу бедных, или Джон Роулз - великий борец за теоретическую справедливость
  2. 1.10 Лексико-семаитические отношения терминов права
  3. 2.3. Терминология права среднеанглийского периода
  4. 2.6 Особенности норм англосаксонского права
  5. § XXIII. О том, что придает правам справедливость
  6. § XXIX. О справедливости
  7. § 2. Философско-этическое учение о праве
  8. § 5. Общие принципы права, нормативный договор, правовая доктрина, религиозные тексты
  9. Управление авторскими и смежными правами на коллективной основе организациями, имеющими государственную аккредитацию (статьи 1244, 1245)
  10. § 2. Обусловленность судейского права особенностями романо-германского права
  11. § 1. Основные этапы становления и развития англосаксонского права и формирования в нем судейского права
  12. § 2. Характерные черты и особенности общего - судейского по своей юридической природе и содержанию права
  13. § 2. Прецедентный характер решений Европейского суда справедливости
  14. 7.3. Воздействие права на государство. Принцип связанности государства правом (верховенство права)
  15. 21.3. Англо-американская правовая семья, или семья «общего права»