<<
>>

О пребывании вместе

Ожидание нового религиозного движения, становясь действенным, обращается уже в начало этого движения. И действия, в которых видят обычно лишь попытки к разрешению социальных противоречий, приобретают более глубокий смысл: ими начинается, по-видимому, обновление жизни вообще.

Но в таком случае сами действия эти должны будут изменить свой характер.

Ибо если цели социального движения

* В.Брюсов.

л<

выходят за пределы направленной в сторону культурного устроения работы, то многое в движении общественном оказывается чуждым его подлинной сущности. И меньше всего тогда соответствует его основному духу обычное отношение к самим идеалам социального преобразования.

В те моменты, когда руководящую роль в движении берут на себя гуманисты, служители культуры, устанавливается своеобразный взгляд на отношение человека к должному. Во всей силе своей проявляется одна характерная особенность людей, живущих верою в необходимость, не знающих иной свободы, кроме свободы, какая дается использованием законов скованного необходимостью бытия.

Эта особенность заключается в том, что цель признается достижимой лишь при условии ее закономерности. Отсюда неизбежен тот вывод, что всякое действие, всякое изменение в жизни требует наличности определенных внешних условий. Не спеша и не считаясь с муками людскими, создает история эти условия. И вся деятельность общественных опекунов сводится к «облегчению мук родов», к участию в создании необходимых условий. Осуществления желанных идеалов ждут лишь... в более или менее отдаленном будущем.

Никакой иной позиции не допускает гуманизм. С точки зрения приемлемого им жизнепонимания безумием являлась бы всякая вера в начинания, не считающиеся с условиями. И только тот, кто лишь по недоразумению или по случайным причинам держится гуманистического воззрения, будучи на самом деле проникнут иным ощущением жизни, совмещает несовместимое: верить в победу человека над условиями, не веря ни во что, кроме необходимости.

Недаром мечтатели подобного рода пользуются у истинно просвещенных людей плохой репутацией.

Мечтания не умеющих ждать могли бы превратиться в сильную и находящую себе оправдание веру, если бы они дали волю своему жизне- чувствию и, не раболепствуя пред духом культуры, открыли души свои призывам, идущим свыше.

Мы привыкли гордиться своими эволюционными теориями, своей «исторической» точкой зрения, прилагаемой ко всему и всегда. На людей иных эпох, мало знавших о законах истории, мы смотрим свысока. Но напрасно мы думаем, что наш историзм — только признак большой просвещенности. Не объясняется ли это наше преимущество пред людьми тех эпох еще и тем обстоятельством, что у них было больше чувства жизни, в сильной мере ослабленного в нас?

Идея исторического плана, размышления над судьбами истории и чувство будущего не были чужды и им. И даже богаче и величественнее были создававшиеся в их умах кон- цепции прогресса, чем наши серые, тусклые, безнадежно скучные теории «бесконечного» развития. Сильнее и ярче давало себя знать некогда чувство будущего, чем оно дает себя знать в наших утилитаристических заботах о счастье будущих людей.

Но у них было и чувство настоящего. И всякие изменения в жизни, которые казались им должными, они пытались осуществить теперь же, в себе, а не только в потомках. «Здесь и теперь» — таков был лозунг людей, ощущавших в себе силу уверенно жить.

Но иная, желанная жизнь казалась им возможной здесь только потому, что существовало «там». Она реализовалась теперь, потому что реализующие ее знали, что полнота жизни существовала, существует и будет существовать всегда. Религиозное отношение к жизни и ее идеалам делало возможным непосредственную реализацию этих последних. Оттого и «последний день» казался им стоящим уже «у дверей».

«Казался стоящим» — говорим мы теперь. Но и теперь мы могли бы сказать: да, он стоял уже у дверей. И только люди, поддавшись власти своей природы, вернув себя в свою темницу, сделали себя неспособными встретить Шедшего к ним. Они убоялись высоты и снова обратили жизнь свою в долгие будни.

Христиане начинали жизнь святых, как только становились христианами.

Общение в свободе уже начинали постигать возвещавшие urbi et orbi благую весть. Табориты и цвикуас- цы переходили к новой жизни, едва успев взять в руки оружие, которым угрожали служителям зла. В Мюнстере уже начинала рождаться свобода, прежде чем о замысле освободившихся узнали их враги. А левеллеры принялись за свое разрушение изгородей, как только пророк их передал им повеление свыше, гласившее: «Идите, работайте совместно и ешьте вместе хлеб ваш».

Это были заблуждавшиеся люди, скажут нам. Да, они стали заблуждающимися. Но не тогда, когда начали осуществлять святую жизнь, а тогда, когда перестали это делать. Какая- то сила покидала их, когда они вступали на путь, не согласный с их идеалами. Когда в христианство проник соблазн заботы о завтрашнем дне, завтрашний день оказался действительно днем, который уже нельзя было прожить без заботы о после- завтрашнем. «Силы, власти и закон», эти темные духи, пугавшие апостола Павла, стали праздновать свою временную победу. Эти же духи, по-видимому, проникали и за ограду Мюнстера, когда в нем начались попытки внешним железным оружием охранить добродетель, занявшую место свободной святости. Поистине заблуждения не раз уже губили дело живой и животворящей веры. Но кто докажет, что сама вера была заблуждением?

Не нам судить об этой вере, ибо мы не знаем ее. Мы знаем теперь только веру в условия, которые якобы в состоянии все изменить. Современный «культурный» человек, утративший силу непосредственно осуществлять то, что должно быть осуществлено, думает, что невозможное для него вообще невозможно. «Бескрылые мифы» его гуманистической веры говорят ему об иных путях, и «становящийся бог», бог, которого нет, не позволяет ему надеяться ни на что, кроме «становления».

Мы называем делом — участие в становлении. Становление же мы понимаем как реализацию условий, могущих привести к желанным результатам. Поэтому в тех случаях, когда идеалы наши представляются нам чем-то осуществимым лишь в далеком будущем, мы сводим свое служение им к изменениям внешних условий. Предполагается, что изменившиеся условия сами по себе приведут к желанным преобразованиям в содержании жизни. Люди станут иными, когда форма общественной жизни будет иной.

С этой точки зрения осуществлять добро значит осуществлять то, что ведет к добру. Оценка человеческой деятельности принимает характер утилитаристический. Счастье человека — высшее благо, но благ не тот, кто счастлив, а тот, кто работает над приближением будущего счастья. И следовательно, будущие люди, если им предстоит все же быть благими, а не только счастливыми, должны будут в свою очередь работать над условиями дальнейшего счастья. Конечно, люди, понимающие указанным образом служение идеалам, знают и более утонченную этику. Но тогда она обращается в этику долга, в безусловное подчинение категорическому императиву. Попытки приспособить к морали служения общественному благу принципы этики «жизненности», само собою разумеется, остаются простыми натяжками.

Высшей добродетелью у современных общественников является работа на пользу будущих поколений, обосновывают ли они эту добродетель категорическими императивами или по- нятием «максимума жизненности», или же откровенно утили- таристическими принципами. Фактически, конечно, их обычные оценки не считаются ни с одной из этических теорий, а представляют собой привычные, традиционные, оценки, по инерции сохраняющиеся в сознании современного человека. «Практический разум» современных людей, по существу, есть просто разум предков. Но там, где речь идет о новом идеале жизни, они становятся на точку зрения служения ему, а не реализации его.

Будущая жизнь подчинена у них идеалам общности жизни. Их же собственная жизнь остается совершенно свободной от подчинения таким идеалам. Единственно, чего от себя требуют, — это работы над созданием условий, которые в будущем облегчат переход к новой жизни.

Солидарность, о воспитании которой у современных людей они так много говорят, в сущности очень далека от идеала общности жизни, потому что это не солидарность в жизни вообще, а лишь солидарность в борьбе с врагами. И если в этой солидарности зарождается нечто большее, чем чисто внешнее единение, то мы здесь сталкиваемся с явлением жизни, по существу, уже выходящим за пределы простой «солидарности». И им мы обязаны народной душе, а не тем, кто подчиняет служение будущему своим гуманистическим тенденциям.

Нет сомнения, что и для людей, усвоивших арелигиоз- ное миросозерцание современного культурного общества, идеалом является не тот или иной общественный строй сам по себе, а то содержание жизни, какое обусловливается, по их мнению, этим строем. Живых людей увлекает не совершенство формы, а богатство самих переживаний человека, определенная окраска его отношений к другим людям, изменение его психики, его внутренней ценности. Но все эти желанные изменения становятся в зависимость от определенных внешних условий, от изменений в хозяйственной деятельности и в правовой структуре общества. Поэтому-то для современного человека служение новой жизни должно сводиться к работе над преобразованиями в области экономических и правовых отношений. Воспитание человечества к будущей жизни совершается теперь лишь в меру изменения этих отношений.

Религиозное служение вечной мечте человечества об общности жизни всегда избирало иные пути. Принцип общности жизни как принцип, охватывающий собой все содержание жизни и могущий быть реализованным лишь при условии пр>

Но поверить в жизнь нелегко. Для этого нужен невероятно сильный подъем, нужно постижение высшего бытия. Не может поверить в жизнь человек, не утверждающий себя в этом бытии. Слишком труден путь самоосвобождения. Мы, многие, боимся его и не верим в него, потому что не верим в высшее бытие, в свободное общение.

Свободное общение — это уже царство Божие, и только ожидающими его могут быть многие. Ожидавшие его жили некогда стремлением к нему. Пребывая вместе, начиная вместе разрушать твердыню несвободы, они готовили пути грядущему. Они служили идеалу общности жизни, в себе, в своей жизни, в своих отношениях к людям и к жизни стремясь осуществить его. Этим стремлением окрашивались все их дела, все их оценки. И даже думая о том, что есть и что пить, даже борясь с врагами, разрушающими их дело, даже чувствуя свою неполную свободу, они все же создавали эк- клесию, создавали в мире второй мир, уже начинающий жить новой жизнью.

Никогда не доводилось еще это дело до конца. Никогда ожидавшие не были в силах удержаться на своем пути. Но путь все же остается единственным путем, и никогда не перестанут делаться безумные попытки пройти его до конца. Ибо никогда не уйдет от человечества дух, могущий дышать, где хочет. Всякое движение, в котором слышится дыхание духа, в котором так или иначе сказывается предчувствие новой жизни, жизни, приближающей человечество к свободному общению, становясь религиозным, углубляясь и поднимаясь, вызывает людей на подвиг внутреннего обновления.

Ожидающие собираются вместе и начинают жить вместе, жить, а не только работать, ибо жизнь гораздо шире работы. И тем, в ком воплощается начало обособления, начало несвободы, служителям земного покоя и покорства необходимости, гораздо страшнее удары религиозно живущих воинов Духа, чем удары борющихся с ними их же оружием закона и нелюбви. Сила, могущая двигать горами, достаточно сильна, чтобы помериться с силою косности. Но только до тех пор, пока служащие не перестают служить ей и не обращают себя самих в служителей нелюбви, несвободы, обособления.

Так усложняются пути религиозного делания. Внешние дела, внешняя работа соединяется с деланием внутренним. Но не нужно обманываться и думать, будто соединение это

Я знаю, какими легкомысленными, жестокими и пошлыми могут быть эти слова. Есть голод. И нужно быть власть имеющим для того, чтобы, зная это серьезное, самое серьезное, все же говорить о свободе. Как часто забывают, что есть голод, люди, решающие большие вопросы жизни! Впрочем, не забывают: знают, но не видят.

Однако, слова эти говорились не раз имевшими право их произносить. И мы вправе их повторять, но с условием: быть осторожными. Повторяя их, мы должны прибавить: а все же нужно, чтобы голодный думал, что пить и что есть, нужно нам думать, что пить и что есть. И от этого мы еще не потеряем свободы, не потеряем путей к свободе.

Это потому, что о разных вещах здесь идет речь. Как думать, вот в чем вся сущность вопроса. Голодный должен насытиться. И никому становиться голодным нельзя. Но в то же время нужно не заботиться об этом той заботой, которую мы все слишком хорошо знаем, без которой мы все не в состоянии существовать, которая всех нас делает несвободными. И, быть может, меньше всего знает эту заботу тот, кто должен думать и думает о пище и о питье каждый день. Тот, кто думает об этом каждый день, тот именно и исполняет заповедь свободных. Его забота — свободная забота.

Слова, которые страшно повторить, должны быть переведены на наш язык так: каждый день думай о том, что есть и что пить, — и это уже начало свободы. И нужно, чтобы те, кто не так об этом думает, думали каждый день, и думали именно так. Вот каков смысл этих слов. Зная его, мы уже не будем их бояться.

Быть может, стоило бы всем или многим перестать бояться их, чтобы действительно не нужно было думать, что пить и что есть и во что одеться. Стоило бы перестать трепетать пред завтрашним днем, чтобы сегодня же наступил свободный день. Так думают, по крайней мере, верящие в Царство Божие. Мы же, современные люди, в сущности, никак об этом не думаем.

Закон, ограничивающий свободу, недоверие, требующее закона, и обособление, порождающее недоверие, — едино суть. И наше чувство права (любезное сердцу гуманистов «правосознание»), наше чувство страха пред жизнью (то, что именуется преимуществом человека перед животными), и наше чувство собственности (то, в чем видят залог свободы) — это одно чувство, которому имя — неверие.

89

Но

ро*ггяк> сшмшШ астсм, шужяо

Не может

б* * УГ0Н быт. Слишком труден путь Мы, миогяе, боимся его ? ве крам в вето, потому то ьерим в мсшее бытие, в свободное

Свободное обшеяие — это уж царе і ви Божие, в только ожидающими его могут быть многие. Ожидавшие его жввв яехогда стремлением к нему. Пребывав вместе, разрушать твердыню несвободы, они готовили пути грядущему. Они служили идеалу общности жизни, в себе, в своей

ЖИЗНИ, В СВОИХ отношениях К ЛЮДЯМ И Ж ЖНІНН стремясь

осуществить его. Этим стремлением окрашивались все их лела, все их оценки. И даже думая о теш, что есть и что пить, даже борясь с врагами, разрушающими их депо, даже чувствуя свою неполную свободу, они все же создавали эк- клееию, создавали в мире второй мир, уже начинающий жить новой жизнью.

Никогда не доводилось еще это дело до конца. Никогда ожидавшие не были в силах удержаться на своем пути. Но путь все же остается единственным путем, и никогда не перестанут делаться безумные попытки пройти его до конца. Ибо никогда не уйдет от человечества дух, могущий дышать, где хочет. Всякое движение, в котором слышится дыхание духа, в котором так или иначе сказывается предчувствие новой жизни, жизни, приближающей человечество к свободному общению, становясь религиозным, углубляясь и поднимаясь, вызывает людей на подвиг внутреннего обновления.

Ожидающие собираются вместе и начинают жить вместе, жить, а не только работать, ибо жизнь гораздо шире работы. И тем, в ком воплощается начало обособления, начало несвободы, служителям земного покоя и покорства необходимости, гораздо страшнее удары религиозно живущих воинов Духа, чем удары борющихся с ними их же оружием шкона и нелюбви. Сила, могущая двигать горами, достаточно сильна, чтобы помериться с силою косности. Но только до тех пор, пока служащие не перестают служить ей и не обращают себя самих в служителей нелюбви, несвободы, обособления.

Так усложняются пути религиозного делания. Внешние дела, внешняя работа соединяется с деланием внутренним. Но не нужно обманываться и думать, будто соединение это

90

так просто и легко. Не раз уже люди соблазнялись кажущейся простотой его. Они сами не замечали того, как во имя этого соединения отказывались от своего дела.

Быть может, не так тяжел еще сам подвиг внутреннего освобождения, как подвиг совмещения его с живой активностью. Здесь необходима, по-видимому, победа над тем законом нашей собственной психической жизни, которая заставляет нас всегда избирать одно из двух: либо внешнее делание, либо внутреннее перерождение. Как-то психологически несовместима работа над собой, борьба с собой с борьбою со злом, лежащим вне нас. Тот, кто занят своим совершенствованием, становится более безразличным к несовершенству вне себя. Он жестоко осуждает это несовершенство, жестоко и даже слишком жестоко, но холодно и мертвенно его осуждение. Броситься в живую борьбу трудно тому, кто погружен в дело собственного спасения. Многие и многие, спасавшие себя, оказывались бессильными помочь другим или вместе с другими начать освобождение от зла.

Однако несовместимость внутренней работы с внешней борьбой бывает преодолима. Не в какой-либо метафизической непримиримости здесь дело, а лишь в недостаточной силе и широте нашего сознания в его обычном состоянии. В моменты подъема, когда борьба сама способна вознести нас к высоте, и когда присутствие в нас высшей силы дает возможность совершать великие дела, над нашим духом бессильны многие законы, которым подчиняется обычное сознание. В периоды устойчивого, безбурного существования действительно немыслимо жить новой жизнью, не отстраняясь от всего, что совершается вокруг. И столь же немыслимо работать над изменением внешней обстановки, не живя той жизнью, какою все живут.

К тому же совершенно различны по основному тону своему внутреннее перерождение в момент великих ожиданий и самосовершенствование, какое знают моралисты. И внешние дела, и внешняя борьба у тех, кто ожидает большой волны, совсем не та, что у людей, верящих в одно лишь моральное развитие.

Религиозное отношение к большому общественному делу может, таким образом, выражаться в непосредственном обновлении самого содержания жизни, при известных условиях не мешающем действенному участию в жизни. Едва уловимой чертой отделяется это живое состояние от мертвого моралистического «самоисправления» и от лишенной внутреннего

91

содержания работы. Но как бы ни была неуловима эта черта, она все же существует, и в эпохи религиозных движений ее знали непосредственно.

Различные представления о путях к идеалу у людей, настроенных гуманистически, и у тех, для кого общность жизни есть религиозный принцип, отразились и на самом поднимании идеала. Именно здесь нужно видеть источник того разногласия, какое всегда существует между сторонниками полной общности жизни во всем, и теми, кто так или иначе ее ограничивал.

В наше время единственными выразителями чаяний радикально обновленной жизни являются коллективисты — если не считать иных, до сих пор еще слабых и идейно и практически течений. Обычно преимущество коллективизма усматривается в том, что он перенес принцип общности из области потребления в область производства. Предполагается, что старый коммунизм, особенно коммунизм религиозный, был слаб именно тем, что он был коммунизмом потребления и мало считался с условиями производства.

Быть может, с точки зрения чисто экономической, в этом представлении есть доля правды. Общность труда часто отодвигалась на второй план в старом коммунизме, а общность жилища, питания, даже иногда коммунистический брак, ставились во главу угла. Экономическая правда коллективизма, выдвинувшая принцип общественного производства, несомненна. Но эта правда в том же отношении стоит к заблуждениям религиозного представления об общности жизни, в каком правда нашей метеорологии стоит к заблуждениям, составляющим содержание мифов о радуге. В мифе все же было больше настоящей правды, чем в наших «связных описаниях» явлений природы. Ибо в интуиции всегда больше содержания, чем в математической формуле.

Коллективизм, заботящийся прежде всего о правде экономической, быть может, именно поэтому утрачивает в конце концов всякое знание той правды, какая скрыта в принципе, им же воспринятом от коммунизма, — в принципе общности жизни. Жизнь не состоит в «средствах производства». И обобществление их уже очень далеко от идеала свободного общения. Само обобществление здесь уже несвободно: обобществляется лишь то, что в силу своей природы оказывается требующим обобществления. Все же остальное, даже средства производства, остается вне подчинения принципу общности.

Забывая об этом принципе, современный коллективизм становится всецело на почву господствующего в наше время миросозерцания и начинает понимать самое свободу так, как ее понимают гуманисты. Для вящего порядка в будущем обществе, для большей устойчивости нового быта, новых будней истории, а главное, ради экономизации и беспрепятственного роста производительных сил, коллективизм утверждает общественную норму, новое коллективистическое «право».

Конечно, свобода личности им не отрицается. Все буржуазные сказки о какой-то казарме будущего, о грядущем рабстве, об опеке над личностью не выдерживают ни малейшей критики. Вздорность подобных обвинений слишком очевидна для всякого, кто дал себе труд ознакомиться с воззрениями коллективистов. Опекунам свободы нет надобности беспокоиться. Сами коллективисты не меньше их дорожат той свободой, которую они собираются опекать. Но в том, быть может, и грех коллективистов, что они в свое будущее царство переносят свободу, которою дорожат современные гуманисты.

Это — свобода приспособления, свобода, которая сама по себе делает необходимым право, норму, суверенитет общественного целого. Дальше автономии личности, дальше свободного подчинения, свободного налагания каждым на себя внешних, во имя целого приемлемых норм — такая свобода не идет. Это свобода людей, не умеющих быть свободными, свобода недостойных свободы, не знающих свободы в себе и даже не предчувствующих свободного общения многих. Такова свобода гуманистов, и такова же свобода коллективистов. И этой свободы в царстве коллективизма, пожалуй, еще больше, чем в современной жизни. О нет, казармы там не будет, там будет совершеннейшее, демократичнейшее государство. И тем хуже для коллективизма.

Об общности жизни при этой свободе не может быть и речи. От идеала общности остается лишь слабая тень — обобществление средств производства. Да и эта тень может оказаться ненужной. Любой «ревизионист» готов свести ее почти на нет. От чего он никогда не откажется — это от рационального законодательства.

Жизнь же — не производство и не законодательство, а творчество и жертвенное служение неведомому началу жизни. И те, которые говорили: «Ешьте вместе хлеб ваш», — знали, что говорили. Ибо когда даже едят вместе, то это уже начало пира. А именно пир, свободный пир, пир любви — вот что самое важное в жизни, самое важное для жизни.

И труд становится святым лишь тогда, когда он делается жизнью, торжественным, творческим делом. Труд вместе — уже не будничный труд, а праздник. Тогда он становится самою жизнью, выше которой может быть только абсолютно свободное творчество в непосредственном общении с началом всякого творчества, всяких ценностей, всякой жизни.

Общая жизнь предносилась коммунистам религиозным как истинно свободная жизнь, свободная не в смысле автономии, а в смысле аномии. На место vdfjos 'а ставилась любовь. Она давала свои законы, «законы свободы», исполнение которых, конечно, несравненно труднее, чем исполнение законов «общества», так как их исполнение предполагало жертву и победу над низшим миром. Законом свободы, законом любви и являлась общность жизни, всей жизни, самого содержания жизни. Как же не быть «коммунизму», рождающемуся непосредственно из веры в будущий брачный пир, коммунизмом потребления? Как не быть ему более равнодушным к формам производства, если он рождался из предчувствия той жизни, где нет никакого производства, никакого хозяйства, из предчувствия жизни, которая вся сплошь есть свободное творчество? Как не забывать ему о гарантиях свободы и об автономии личности, если он родился из веры в освобождающую силу любви?

Так представляется идеал общности жизни стоящим на точке зрения религиозной. Само собою разумеется, что для гуманиста этот идеал — только мечта жалких хилиастов, и что при желании его нетрудно истолковать как порождение «мелкобуржуазного» духа. Никакого иного истолкования всем мечтам человечества, с точки зрения бескрылых мифов гуманизма, конечно, найти нельзя.

Но ожидающие великой волны ощущают правду заповеди о жизни вместе как правду о совершенно новой жизни, чуждой всякого обособления, позволяющей душам гореть одним огнем. Само ожидание их есть уже не только работа над созданием новых условий жизни, но и осуществление в себе новой жизни. Они пребывают вместе, зная, что только пребывание вместе может сделать их храмом, в котором будет жить дух.

Религиозное возрождение возможно только как великий религиозный подъем, как общее переживание восторга общения с свободным бытием. Оно может прийти лишь для тех, кто готов, пребывая вместе, вместе изменяя жизнь вне себя и в себе, ждать откровения.

Когда внешние связи станут заменяться внутренним единением, когда страх заменится свободным доверием ко всем пребывающим вместе и души начнут прозревать, только тогда ожидающие и ищущие смогут уверенно сказать: мы ожидаем и ищем не напрасно.

Тогда, «собравшись вместе и пребывая в единении», они услышат, быть может, «шум как бы от дуновения сильного ветра», и увидят огненные языки над головами их. Тогда заговорят люди на неведомых нам теперь языках и о неведомых нам теперь истинах и начнут жить неведомой нам жизнью.

1909

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме О пребывании вместе:

  1.    Пребывание Петра в Кенигсберге
  2.    Первый месяц пребывания в Таганроге
  3. ОСОБЕННОСТИ ПОВЕДЕНИЯ ИНОСТРАННОГО БИЗНЕСА В СТРАНЕ ПРЕБЫВАНИЯ
  4. Пребывание Алексея в Санкт-Петербурге
  5.    Пребывание Петра в Москве и кончина Натальи Кирилловны    С. А. Чистякова продолжает:
  6. Ф.Д. КРАВЧЕНКО, эксперт Центра «Право и СМИ» Законодательная поддержка пребывания журналиста в «горячей точке»
  7. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  8. Вместо заключения
  9. Вместо предисловия
  10. Вместо предисловия
  11. Вместо предисловия
  12. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
  13.    ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  14. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ