<<
>>

О религиозном возрождении

«Мы Его убили, — говорит у Ницше тоскующий по Богу. — Убийцы из убийц, в чем найдем мы себе утешение?» Этот вопрос для большинства современных культурных людей остается непонятным вопросом.
И если судить по преобладающим настроениям, можно думать, что искатель Бога и теперь сказал бы: «Я рано пришел, я еще не ко времени».

Современное общество действительно живет без религии. И оно еще как будто не чувствует надвигающегося холода. В иррелигиозности оно не видит ничего, кроме признака своей просвещенности. Ему кажется, что без Бога оно устраивается еще гораздо лучше, чем с Богом. Мы спокойнее и честнее живем без веры в загробное возмездие, без постов и молитв. Мы ценим добро ради добра. Никто теперь не выдает себя за обладателя тайн. Но знаем мы гораздо больше, чем знали все пророки и апостолы.

И тем не менее... Вот это «тем не менее» способно сделать нас безумцами, ночными искателями, не доверяющими желтому свету дня. Рано или поздно нам придется понять, что заставляло безумного искателя тосковать по Богу. Рано или поздно нам придется увидеть, что «культура» не в состоянии сама из себя творить, что ее идеалы в чистом виде для нас, многих, — чуждые, холодные идеалы.

Еще рано говорить об угасании нашей культуры. Еще слишком бьют в глаза ее успехи и ее несомненные ценности. Но тот, кто в состоянии остановиться и задуматься, уже почувствует, что нам чего-то не хватает, что признаки угрожающей нам deminutio уже налицо. Пока еще немногие, но те, которых становится все больше, начинают ощущать «дыхание беспредельной пустоты». Живем ли мы действительно? — спрашивают они себя. Вера в неиссякаемость в человеке творческих сил падает под ударами действительности.

Помогут ли нас наши богатства, наше знание, наша просвещенность? Не исчезло ли нечто, без чего в душе человека становится пусто? Наше творчество разменивается на мелочи, и мы все больше теряем способность вдыхать в себя идущее извне дыхание жизни.

Мы носим на себе много побрякушек и дорогие доспехи знаний, пригодные в борьбе с природой, но там, под всеми доспехами и побрякушками нет того, кто мог бы сильно и свободно жить, кто постигал бы сокровенное природы, а не только боролся бы с ней.

Поможет ли нам наша вера в человека, наша гордыня, утверждающая мнимую свободу вне довлеющего себе начала жизни? Мы много говорим о свободе личности. Но мы на деле предоставляем слишком много свободы внешним природным силам, действующим на нас, и слишком мало знаем, что такое личность. И вне контакта с подлинным началом личности едва ли сами мы станем действительно личностями.

Тайна жизни и подлинное утверждение личности постигается только теми, для кого есть что-то большое, несомненное, охватывающее собою все, что-то единое, сквозь множество отдельных призм преломляющее лучи свои, называемые жизнью. Именно этого-то нам и не хватает.

Уже надвигается на современного человека кошмар синкретизма, тот самый кошмар, который являлся и древнему миру накануне его deminutio. «Все века и народы смотрят из-под ваших покровов», — говорил нам Заратустра. Мы ходим «с лицами, раскрашенными на пятьдесят ладов». Современный европеец — это умеренный христианин, умеренный грек, поклонник буддизма, готовый также восторгаться демонизмом, но живущий без любви к дальнему, с одним «тик-так» в душе. Так характеризовал нас последний великий мыслитель Европы. И даже когда мы пытались строить «в городе будущего», мы, по слову того же мыслителя, «обкрадывали гробницы прошлых веков». Мы обкрадывали гробницы, не будучи в состоянии услышать живого голоса прошлых веков, не умея найти в них то, что давало силу людям тех веков уверенно жить. Единственно, чем, не к чести своей, отличаемся мы от древних жертв синкретизма, это тем, что и тут мы умеренны.

Синкретические настроения — лучший внешний признак угрожающего угасания. По-видимому, человечество теряет знание о чем-то очень большом, соприкосновение с чем должно бы нас самих сделать большими.

Все большое осталось где-то позади, и мы живем, как старики, воспоминаниями. И это начинает отражаться на нашей мысли и на нашем художественном творчестве.

Нельзя утешать себя тем, что пустота ощущается только культурными слоями общества, т.е. высшими классами, что есть еще свежие силы, бодро идущие вперед и не предчувствующие умирания. В действительности высшие классы не так уж сильно сознают опасность. Они слишком довольны настоящим. И только те немногие, которым действительно дороги прежде всего вечные ценности, могут предчувствовать упадок творческих сил.

Все более широкие слои населения приобщаются, как принято говорить, к благам культуры. Им, следовательно, также предстоит познать всю суету ее и ее изжитость. Или, быть может, не успев всецело пройти искус ее, они охвачены будут чувством недовольства настоящим, и снова трепет ожиданий пройдет по телу человечества. Новый великий подъем должен привести их к соприкосновению с вечным источником творческих сил.

В этом смысле действительно законны самые смелые надежды. Но это уже будут надежды не на спокойное развитие культуры, а на религиозное возрождение, на новую катастрофу. И если бы грядущая волна оказалась уже последней, если бы за нею не пришло опять успокоение, то нужно было бы приветствовать начало истинной новой жизни на земле. Однако мы, маловеры, еще не в состоянии в это верить. Вера в близкий конец может быть твердой и сильной верой только в эпоху подъема. Мы же пока лишь чаем подъема, но не испытываем его. Но были бы тщетны наши чаяния, если бы они выражались только в попытках оправдать религиозную веру, в теоретической пропаганде старых или новых догматов, если бы они не связывались хоть бы в возможности с каким-либо деланием, приводящим к подлинному богообщению.

Вопрос о путях возрождения является вопросом практическим. Он может быть формулирован так: что должны мы делать, как должны мы жить, каково должно быть наше действенное отношение к окружающей нас жизни? Ответ на этот вопрос, конечно, не может быть дан на основании одних только теоретических соображений: он подсказывается чувством жизни.

Дух дышет, где хочет. И он, несомненно, не перестает дышать и тогда, когда люди забывают о нем. Ожидающие религиозного возрождения должны прежде всего увидеть, почувствовать, где дышит дух.

Есть люди, полагающие, что дух продолжает дышать в существующих конфессиональных организациях, в бытовой религии. Возрождение представляется им как оживление конфессиональной жизни, как реформация. Но эти мечты действительно приходится признать наивной утопией.

Что-то безнадежно мертвое чувствуется во всех попытках реставрировать старые здания. И зачем было бы духу, могущему дышать, где хочет, оставаться в теле, несомненно, одряхлевшем. Если существует Бог, то и истинная мировая «эккле- сия» существует, и врата адовы, конечно, не одолеют ее. Но слишком очевидно, что человеческие учреждения бывают одолеваемы «вратами адовыми». Все то, что ими одолевается, тем самым исключается из экклесии.

Не разум, а чувство, инстинкт правды говорит нам, что новое вино не будет влито в старые мехи. Обновленная жизнь найдет для себя новые формы. Живая религия должна быть религиозным движением, а не подновленным бытом отошедших в прошлое веков. Проснувшееся религиозное чувство, а отнюдь не культурность, помешает человечеству принять все наслоения пережитых культурных веков. Наслоениями этими, скорее, мог бы дорожить культурный человек, ходящий с лицом, выкрашенным «на пятьдесят ладов». Они были бы лишь одной из его красок. Живая же религиозность смывает их все.

Легко, конечно, принять некоторые общие формулы старых учений, вложить в них какую-либо вполне рациональную метафизическую истину. Так уже не раз поступали консервативные философы и либеральные богословы. Но ведь религия — не метафизика. Она не существует там, где нет общения в таинствах. А именно этого нам и не может дать покинутое духом тело. Нет той общины, в которой мы могли бы теперь жить религиозно. Мы не могли бы признать многих из требований существующих религиозных организаций. А между тем отказ хотя бы от одного из них делает нас «еретиками», отлученными.

Кто думает, что нет спасения вн^ возвращения к старым верованиям и к старому культу, тот должен решиться на великую жертву.

Ему придется закрыть глаза на многое, подавить в себе голос совести и уподобиться тем, кто не ведает, что творит. Не мудрствуя лукаво, он должен отдать себя во власть одной из существующих организаций, утверждая вместе с нею ее непогрешимость. И даже выбора здесь быть не может. Выбор предполагал бы оценку. Но в чем нашли бы мы критерий для такой оценки?

Только отказавшись от всякого выбора, можно сделать этот шаг. Можно довериться ближайшему, «родному», вернуться туда, где мы пребывали в детстве. И ничем тогда не нужно оправдывать такого решения, ни в чем не нужно искать опоры для своей веры. Это — подвиг, больший, чем подвиг того, кто говорил: credo quia absurdum.

Такого подвига, такой жертвы не знали люди прошлых веков. Им приходилось совершать над собой всякие насилия, но такого насилия над совестью, какое нужно было бы совершить нам для того, чтобы во всем покориться, они не знали. А покориться нужно во всем, потому что не покоряющийся себя отлучает: таково условие, которое ставят нам сложившиеся клерикальные организации.

Что-либо из двух: или действительно нужно решиться на этот подвиг, или же следует оставить всякие надежды на обновление старых зданий. Здесь средина невозможна, ибо религиозное дело не терпит средины. Срединный путь пусть будет достоянием «гуманистов».

Возрождение религиозное не может быть связано с утверждением какого-либо старого быта. А между тем то, что называют теперь религиозностью, уже давно обратилось в один из элементов быта. Конечно, быт этот многих может соблазнить. Над всем неподвижным, над всем старым, прочно уложившимся, над всем бытовым веет дыхание старины, делающее даже мелочи — крупными и прекрасными. Глубокая мудрость и накопленная веками чарующая мощь чувствуется в старом быте. Но именно религиозному искателю меньше всего подобало бы поддаваться чарам этой эстетики старины. Ведь он ищет не духа времени, а духа вечности, он стремится к общению с тем великим, что велико в себе самом, а не с тем, что сильно только прочностью и велико величием древности.

Однако, как я уже говорил, искание вечной правды только тогда является живым исканием, когда ищущий способен проникнуть в душу веков, когда он улавливает в старых религиях истину откровения.

Как же подойти к этой истине, не входя в живое соприкосновение с тем, что — худо или хорошо — но все же хранило в себе память о великом и живом? Ответ на этот вопрос совершенно ясен: ищущий истины должен искать ее и уже по одному этому он не может принять всего, что предлагает ему старый быт.

Мы должны найти в себе силы, не соблазняясь эстетикой быта, внутренно приблизиться к тому, что скрыто в ве рованиях и чаяниях масс, живущих жизнью давно прошедших веков. Наше чутье должно помочь нам отделить в этой жизни живую религиозную правду от бытовых, закрепленных, застывших, хотя и прекрасных ее выражений.

Конечно, пока мы не станем вновь «святыми», мы не сможем даже узнать, где в старых учениях кончается истина и где начинается ложь. Но в туманном, неясном предчувствии нам уже и теперь может быть дано какое-то знание правды. Ибо душа ищущего — если он искренно и свободно ищет, не делая из себя лжепророка, — уже не мертвая, а воскресшая душа.

Если откровение возможно, то оно уже бывало. Если религия будущего принесет с собой истину и жизнь, то истина и жизнь были в религии всегда. Их надо уметь почувствовать: только это сделает наши искания не бесплодными умствованиями, не пустыми «построениями».

Вот почему несомненным мне представляется, что искание религиозной истины, подготовляющее нас к грядущему подъему, должно соединиться со стремлением постигнуть мудрость, заключавшуюся в древних религиях. Но оно отнюдь не требует непременно подчинения папе или суперинтенданту. Наоборот, такое подчинение лишило бы нас возможности искать.

В чем же в таком случае заключается то делание, которое может, как я говорил, привести нас к подлинному бого- общению? Где сможем мы уловить живое дыхание духа?

Ответ, который может быть дан на этот вопрос, я знаю, покажется странным и неожиданным. Так далека от религии та сторона жизни, которую я имею в виду. Но ведь это только потому, что в современной жизни все далеко от религии.

Уже совершается некоторое дело, по характеру и целям своим как будто совершенно чуждое религиозному деланию, но в то же время не вполне примиримое с чисто гуманистическим утверждением культуры. Дело это связано с ожиданием какого-то великого перелома в истории, какого-то разрешения мучающих нас противоречий жизни. Это само уже должно было бы заставить ожидающих религиозного возрождения остановить на нем внимание.

Мечты об обновлении жизни находят почву преимущественно в так называемых низших классах общества. Здесь они играют роль стимулов, пробуждающих к пересмотру взглядов на жизнь. С ними связывается уже целое движение, охватывающее широкие народные массы. Своей задачей это движение ставит пока лишь изменение форм общественной жизни, и потому совершенно справедливо именуется движением социальным. Внутреннего содержания жизни оно почти не затрагивает. Но в нем звучат мотивы, обещающие нечто и тому, кто знает, что недочеты нашей жизни не могут быть сведены к общественным противоречиям.

Социальный вопрос — лишь частность большого вопроса, выходящего за пределы социальных отношений. Деятели социального движения не подчиняют еще своего дела каким-либо более широким перспективам. Но связь его со многими другими сторонами жизни ими сознается. Об этом-говорят надежды, которые они возлагают на общественные преобразования. В зависимость от изменений в области хозяйства и права ставится чуть ли не перелом в самой психологии человека.

До тех пор, пока социальный вопрос не будет подчинен более обширному вопросу о предстоящем культурном перевороте, его решения должны по необходимости носить гуманистический характер. Только тот, кто увидит в движении социальном начало полного преобразования жизни, сможет связать его с ожиданием религиозного подъема.

Намеки на эту связь можно найти уже в некоторых частных фактах социального движения. Я говорю, конечно, не о попытках подчинить движение опеке церкви, не раз уже делавшихся католиками и протестантами. Эти попытки могут иметь смысл лишь в качестве попыток самозащиты, к которым вынуждена прибегать утрачивающая свой авторитет клерикальная власть. Намеки на подлинно религиозное содержание движения я вижу именно в тех проявлениях его, которые дальше всего отстоят от жизни клерикальной.

Господствующее гуманистическое трактование социальной проблемы затушевывает такие намеки. На первом плане стоят попытки реформировать общественный строй путем рационального законодательства или путем создания и развития новых экономических форм. Эти пути подсказываются современным людям их ощущением жизни, допускающим лишь планомерное приспособление к необходимости.

Даже мечтающие о «социальной революции» в большинстве случаев являются фактически лишь вожаками или деятелями тех или иных политических партий. Политическая же партия не может не стоять на почве чисто культурных стремлений. Самой логикой жизни она неизбежно увлекается на путь реальной политики. Ибо политика, которая не была бы «реальной» являлась бы не политикой, а чем-то несообразным. Там же, где царит реальная политика, нет места религии.

Но ведь истинными носителями идеалов общественного обновления нужно считать не людей культуры, усматривающих в социальном движении один из моментов культурного развития, а широкие народные массы, движимые непосредственным чувством боли и зарождающимся в душах многих ожиданием новой жизни.

Народные массы не могут быть окончательно уведены на путь активного культурного строительства. Даже выступая на борьбу за культурные блага, стремясь как будто овладеть культурой, они ведут борьбу не теми средствами, какие им навязывают жрецы культуры. Просыпается тяготение к таким идеалам жизни, которые могут найти себе опору лишь в религиозном жизнечувствии, к идеалам, в которых чувствуется уже ощущение иной, преображенной жизни, и которые представляются безумными людям, преследующим культурные цели.

Даже теперь, когда в движение вовлечены лишь незначительные, в сущности, слои населения, уже чувствуется приближение большой исторической волны.

Быть может, недостаточно громко, но звучат уже нотки, говорящие о новом возрождении идеи катастрофы и об освобождении великого дела социального преобразования от политической окраски. Идеал свободного общения до сих пор еще, правда, заявляет о себе несмело, принимая форму экономических учений. Но все же он живет уже в сознании людей.

Наступает разделение, заставляющее служителей культуры бить отбой. «Непомерные» притязания мечтателей объявляются «вредными утопиями», стоящими поперек дороги самому делу социальной реформы. И совершенно правы охранители культуры, когда видят в идеалах «непросвещенной массы» какое-то суеверие. Они неправы только, называя это суеверие новым. Старое суеверие, т.е. старая, но вечно живая вера овладевает умами и душами, предвидящими новую волну.

Те, в ком просыпается эта старая вера, еще не сказали своего собственного слова. За них пытаются формулировать эту веру люди, всецело проникнутые гуманистическими идеалами. Этим объясняется тот тон, который отличает современные утопии от утопий прежних веков. Старые утопии носили в гораздо большей мере хилиастический характер, современные же выдают себя за «научные прогнозы».

По мере того как ожидание религиозного возрождения будет усиливаться, социальный вопрос должен будет приобретать значение частного вопроса. Большой подъем, заставляя народные массы порывать с обычным укладом жизни, неизбежно примет религиозную окраску. Ибо вопрос уже будет идти обо всей жизни, обо всем ее содержании.

Но религия народа — не то, что понимают под религией некоторые философы. Она не заключается в разрешении метафизических проблем о сущности жизни и смерти или в служении добру, истине и красоте. Только живое общение с живым началом жизни, общение, предполагающее преодоление низшего бытия, является содержанием подлинной религии.

Такое общение не может быть только делом индивидуальным, как думают некоторые. Движение, носящее религиозный характер, должно выражаться прежде всего в мистическом экстазе, охватывающем многих, соединенных между собой восторгом общей любви. Именно в те моменты, когда в народной душе возникают чаяния каких-то радикальных перемен в общем строе жизни, в этой душе совершается процесс приготовления к новому великому подъему. Он состоит не в выработке нового миросозерцания, не в индивидуальных исканиях истины, а в стремлении к живому богообщению, к богооб- щению, которое для многих возможно только там, где многие живут единой жизнью. Индивидуальные мистические переживания возможны, но индивидуальная религия существовать не может. Религия только там, где экклесия.

Вот почему бесплодны религиозные искания людей, видящих в религии «личное дело» и пытающихся разрешать религиозные проблемы средствами индивидуального человеческого разума. Сущность религии — в откровениях, даваемых человечеству. Если таких откровений не бывает, то и никакой религии нет и никогда не бывало, а бывали только человеческие заблуждения, которым предстоит исчезнуть.

Но в таком случае не может быть религии, которая была бы совершенно новой религией, т.е. которая совершенно порывала бы со всем содержанием старых религий. Религии нет и не будет, если нет Бога. Если же Бог существует и если откровение возможно, то оно уже бывало, и в религии будущего вполне новой может быть только форма, а не содержание.

Если религиозное возрождение будет действительно религиозным возрождением, а не только пробуждением интереса к богословским темам или к метафизическим построениям, то оно необходимо свяжется по содержанию своих откровений с откровениями прошлых веков. И широкое социальное движение, став преддверием религиозного переворота, уже не будет столь чуждым исканиям религиозным.

Ожидающим великого подъема приходится, таким образом, либо совсем отказаться от своих надежд, либо связать их с чаяниями народных масс, еще не носящими явно религиозной окраски, но внутренно родственными чаяниям всякой живой религии.

Итак, если есть в современной жизни дело, в котором можно было бы уловить дыхание духа, то это — дело, носителем которого является обделенная культурными «благами», масса народная. Оно выводит ее из косного состояния и поднимает над дневными заботами. Здесь дышит дух, который дышит, где хочет. Сюда должно направляться внимание тех, кто ожидает грядущей волны.

Само собою разумеется, что то движение, которое теперь нам представляется лишь борьбой за новые формы общественной жизни, углубляясь и обращаясь в ожидание религиозного переворота, не могло бы оставаться таким, каким мы его видим сейчас.

Все то, что вносится в него гуманистически настроенными руководителями масс, должно было бы быть элиминировано из него. В то же время усилились бы и углубились бы тенденции, близкие по существу религиозным ожиданиям. Разделения, уже начинающиеся и теперь в среде деятелей этого движения, стали бы еще более резкими. Ибо вскрылась бы со всей определенностью непримиримость самих жиз- нечувствий, заставляющих расходиться пока лишь в вопросах тактики и в оценке планов работы.

Пришлось бы твердо и определенно сказать себе: или-или. Или привязанность к культуре, вера в будущее господство над природой, отрицание последних следов всякого утопизма и каких бы то ни было намеков на катастрофу, или ожидание новой волны, поднимающей к небу, вера в свободу преодоления законов мира сего, чаяние обновленной, преображенной жизни. В чьей душе загорается огонь веры, которая будет двигать народными массами, тот выберет последнее. Тот же, кому дороже культурное развитие, кто верит в трезвую работу рационального построения земли, должен идти по первому пути.

Произойдет такое разделение или нет — кто может это предсказать? Но если религиозное возрождение — не пустая мечта, то разделение должно произойти. Если же этого не произойдет, значит, искатели Бога пришли слишком рано, значит, они еще «не ко времени», и нет того дела, которое сделало бы их веру не мертвой верой.

Тогда правы те, кто видят в них лишь одиноких мечтателей или мистически настроенных поэтов и философов, могущих увлекать за собою лишь немногих в моменты общественного упадка и разброда. Тогда им, «хранителям тайны и веры», лучше бы унести «зажженные светы»

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме О религиозном возрождении:

  1. Религиозные искания
  2. О религиозном возрождении
  3. ФИЛОСОФИЯ ВОЗРОЖДЕНИЯ
  4. 2. С. Н. Булгаков. Героизм и подвижничество (из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции)
  5. Е. Л. Антонова ОПТИМИЗАЦИЯ ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ ЭТНОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ НА ОСНОВЕ ПРАВОСЛАВНЫХ ЦЕННОСТЕЙ КАК ФАКТОР духовного ВОЗРОЖДЕНИЯ И КУЛЬТУРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ РОССИИ
  6. РОЛЬ ФИЛОСОФСКИХ НАУК В ФОРМИРОВАНИИ НАУЧНОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ И РЕЛИГИОЗНОЙ КУЛЬТУРЫ С.К. Носов
  7. Нидерландское Возрождение
  8. Немецкое Возрождение
  9. § 12. Разрушение «естественного религиозного органа» населения
  10. Периодическое возрождение Мира
  11. ОСНОВНЫЕ ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ В КУЛЬТУРЕ ВОЗРОЖДЕНИЯ
  12. ГЛАВА 6.1. ВОЗРОЖДЕНИЕ
  13. Глава 3 ВОЗРОЖДЕНИЕ И АНТИЧНОСТЬ
  14. Глава 4 ВОЗРОЖДЕНИЕ КАК РЕФОРМА ЦЕРКВИ
  15. Глава 14 ВОЗРОЖДЕНИЕ И ЯЗЫЧЕСКОЕ НАЧАЛО
  16. ГЛАВА ТРЕТЬЯ О              РЕЛИГИОЗНОЙ АВТОНОМИИ