<<
>>

О смысле культуры

Растяжимость понятия культуры заставляет меня заранее установить ее пределы. Иначе все дальнейшее может вызвать ряд недоразумений.

В обычной речи имя культуры покрывает собою все, что отличает человека как целеполагающее разумное существо от животного, живущего инстинктами.

Религиозное и художественное творчество, познание законов природы и использование их в целях добывания пищи и охраны жизни составляет содержание человеческой деятельности. Словом «культура» обозначают поэтому все результаты этой деятельности, все производное от нее: обычаи, нравы, верования людей, общественный строй, художественные произведения, науку, промышленную технику и т.д.

Мне кажется, что, согласившись с этим обычным словоупотреблением, мы примем слишком широкое определение культуры, которое будет охватывать собой самые различные и, быть может, непримиримые стремления человеческого духа. Тогда понятие культуры утратит один из существенных своих признаков, постоянно связывающихся с ним в нашем сознании. Культура перестанет быть единым целым, в котором осуществляется одна совершенно определенная идея, которое утверждается во имя одной определенной цели.

Верное ощущение культуры мы находим у представителей того миросозерцания, для которого вне идеалов человеческого могущества нет никаких вечных и безусловных ценностей. Основной идеей культуры с точки зрения этого миросозерцания является идея утверждения человеческой личности вне стихии и вне какой-либо выше человека стоящий реальности.

Что пути культуры — вне стихии — это никто, я полагаю, не станет отрицать. Овладение силами природы ради господства над нею достигается человеком именно выходом из живой стихии, порыванием той внутренней связи с нею, которая делала человеческую жизнь всецело подчиненной стихийным силам.

В стихии слиты доброе и злое, нераздельно, как два лица одного существа.

«Все силы этого мира, — говорил Бёме, — добры и злы в одно и то же время: огонь, дающий жизнь всему, губит в то же время все». Пока живо в человеке ощущение души злой и доброй вместе стихии, его связь с нею выражается в договоре, в завете, в согласии, и о господстве над природой он помышляет мало.

Человек мог жить «в согласии с природой», пока он сам был одной из стихий, не пытавшейся возобладать над остальными. Но человеческой стихии, самой слабой из всех стихий, суждено было родить из себя новую силу, — личность, противоставшую стихии. Как только родилась эта сила, согласие, завет с добрыми и злыми духами природы неминуемо нарушились. Пред личностью человеческой предстала новая задача утверждать себя как особую силу, вне согласия с природой. Такое утверждение было необходимо. Ибо природа не знает добра и зла — человек же стал научаться отделять добро от зла; природа не знает личности — человек же стал ощущать в себе родившееся в нем «я».

Здесь открывались пред человеком два возможных пути. Утверждение личности вне стихии могло быть преодолением стихии, выходом из-под власти той необходимости, какая тяготела над природой. Но такое преодоление возможно было бы лишь при наличии в самом человеке каких-либо высших, внеприродных сил. Присутствие их, одержимость свою ими человек иногда действительно ощущал, и «безумными» попытками преодолеть природу единением с высшим миром полна история человечества. С тех пор, как люди, незаметно, быть может, для себя, обратили «богов» своих в высшего, внеприродного бога, с тех пор как им открылась истина о небе, голос высшего существа зовет к себе человека, — и слышащие его знают, что именно в жизни с ним, с довлеющим себе, свободным началом бытия, личность может утвердить себя, как свободно творящее «я».

Знание это, однако, постоянно затуманивалось, омрачалось страхом и недоверием и, главное, чувством бессилия. Ибо действительно человеку не хватало силы утвердить себя в высшем бытии. Слишком многого требовало такое утверждение, слишком тернист и опасен жертвенный путь к нему.

Слишком сильны в человеке как в природном существе инертность и чувство покорного приятия необходимости.

К тому же преодоление законов низшего бытия требует борьбы с соблазном более легкого пути самоутверждения, с соблазном овладения силами природы. Не выходя из рамок ее закономерности, человек начал действительно покорять себе стихии. Покорными рабами становились, по-видимому, его прежние «боги». Все надежды свои он стал возлагать на растущую власть над природой. Идеалом этой власти освящалась вся его работа, вся его жизнь. Подсказанная инстинктом борьба со злом стихии обращалась в сознательно утверждаемый путь культурного устроения жизни.

Голос, постоянно предупреждавший человека об обмане, скрытом в идеале власти над природой, не мог удержать человека от соблазна самоутверждения. И быть может, для истинно свободного утверждения личности ей нужно было пройти через этот соблазн. Но всякий, что стал бы настаивать на единоспасающей силе культурного идеала, служил бы делу ослепления человечества. Ибо идеал овладения природой действительно увлекает человека на опасный путь: он обещает сделать личность сильной и свободной, если она поклонится сама себе. Но в этом служении себе и кроется ее провал.

Дело человеческой культуры заключается в служении человеку как существу, выше которого нет ничего. Но если нет высшего существа, то законы мира сего непреодолимы.

Если же они непреодолимы, то служение человеку становится утверждением его несвободы. Менее свободен тот, кто ищет свободы, опирающейся на приспособление к необходимости, на то, что называют иногда освобождающим «познанием необходимости». Такая свобода пуста, ибо на мертвом законе, а не на постижении жизни она созидается. На голом «ничто» утверждает себя личность, все себе покоряющая.

На самом деле такое утверждение в конце концов ведет лишь к абсолютному рабству. Поклонившись себе, человек поклонился худшему из богов —. будущему человеку. Но Богом назовут человека только потому, что он станет господином, властелином, хозяином.

Самое грубое представление о Божестве удерживается в этой формуле. Будущий человек, будущий бог — бог-хозяин, бог, вся божественность которого сводится к власти, этот будущий бог — самый страшный, самый злой из всех богов.

Если бог — это тот, кто властвует и только властвует над всем, то поистине будущий человек станет богом. Но нужно помнить, что станет богом человек, а не люди. Мы — люди, и поклоняясь будущему человеку, мы поклоняемся будущему поработителю. Будущий бог — это великий одинокий, стоящий на трупах миллионов, это Властный, никого не любящий, но все подчиняющий. Воплотится ли некогда в человеке это начало абсолютного властвования, начало полного обособления, — я не знаю. Но что-либо из двух: или конечная цель культуры, человеческое самоутверждение, никогда не получит осуществления, либо же придет этот страшный поработитель всех. Без преодоления низшего бытия, без приобщения человека к жизни истинно божественной, никакой третий исход невозможен. Реализуется или нет идеал власти над миром, но в культурном устроении жизни уже присутствует дух, утверждающий эту власть. Служа культуре, мы служим будущему богу.

«Становящийся Бог» уже теперь обезличивает нас, обольщая идеалами призрачной свободы самоутверждения. Стремление к господству над природой есть стремление к утверждению личности. Но утверждение вне подлинного творческого начала жизни приводит только к утрате чувства жизни, к полному примирению с мертвой необходимостью, — следовательно, к потере личности. Многие приносят в жертву одному будущему свое действительное утверждение. Личность же, утверждающая себя в высшем бытии, может отдать за свое утверждение все, только не самое себя.

В мире, каким мы его знаем, в мире подзаконном, человек стоит перед альтернативой: либо полное подчинение стихии, либо утверждение обособленного, подчиняющего себе все и потому в конце концов одинокого. Но личность не может быть утверждена как личность творческая — в обособлении. Личность может утвердить себя, только приобщаясь к бытию, себе довлеющему, т.е.

к жизни в мире истинно свободном, в мире, «как творчестве».

Там, где, отрываясь от «всего и всех», личность пытается утвердить себя в обособлении, ее общение с многими становится возможным лишь как общение внешнее. Никто не в состоянии передать сотворенное им в себе непосредственно, от души к душе. Души не видят и не понимают одна другой. Подобно заключенным в тюрьме, они лишь условными знаками сообщаются между собой. Мы опосредствуем наше живое общение мертвыми моментами. Скрывая свое «я», каждый из нас переводит свои высказывания на язык вещей и внешних механических действий.

Там, где нет обособления, т.е. в истинно свободном бытии, творчество возможно без всякого опосредствования, потому что общение душ в нем свободно. Там утверждение «творческого "я"» души не требует обособления и потому становится действительным утверждением многих в свободе. Но такое утверждение возможно только на пути преодоления низшего бытия, а не на пути овладения его законами, в общении с высшим бытием, а не в служении становящемуся Богу.

Animus культуры заключается в идеале господства человека над природой, господства, которое в одно и то же время есть приспособление природы к целям человека и приспособление человека к природе. Культура предполагает, следовательно, несвободное общение и ведет не к утверждению личности, а только к разделению душ. Будучи сама величайшей попыткой самоутверждения человека, она в конце концов только строит будущего Бога-властелина.

Я знаю, что такое истолкование души культуры будет принято за отрицание ее. Отрицание же так называемых культурных ценностей означало бы отрицание всего творчества человеческого, т.е. именно того, что составляет проявление родственной Божеству природы нашего духа.

Я отнюдь не приветствовал бы отказа от великих завоеваний творческой деятельности человечества. И если под отрицанием культуры понимать возвращение к «естественному» состоянию, к некультурности, то я, конечно, против отрицания ее. Жизнь, согласная с природой, т.е.

стихийная жизнь вовсе не так уж свята, как представляется это некоторым мечтателям. Стихия есть низшее бытие, и в ней заключено не одно только добро, но и зло. Подчинение природе, хотя бы и вне культурного приспособления к ее законам, еще дальше увело бы нас от высшего мира. Оно означало бы отказ от утверждения личности, т.е. разрушение не только дела культуры, но и дела религии.

Понимание культуры, устанавливаемое мною, обязывает не к отрицанию ее, а к преодолению ее. Точно так же, как нельзя отрицать природу, не отрицая жизни, нельзя отрицать и культуру, не отрицая творчества человека и его стремлений стать личностью. Но в то же время можно отрицать стихию, стремясь к преодолению ее во имя высшей жизни, и можно отрицать путь преодоления ее, который называется культурой, во имя высших задач утверждения личности в свободе, можно преодолевать культуру, отрицая animus ее, ее конечный идеал.

Мне скажут, что только на путях культуры возможны искусство и философия, что только в процессе культурного развития человек вырастает морально и эстетически. И я с этим соглашусь. Но необходимо выяснить, чем собственно дорожим мы в искусстве, в философии, в морали, и в каком отношении стоит то, чем мы дорожим, к последним целям, а следовательно и к духу культуры. Признавая опасность окончательного утверждения культуры, мы, быть может, должны только высвободить ценности, присутствующие в искусстве, философии и в моральном сознании, из-под власти духа культуры, как духа самоутверждения вне Божества.

Подлинно ли ценности, выявляемые в искусстве и во всей творческой деятельности человека, родственны той ценности, которая утверждается культурным завоеванием власти над природой? Вечные ценности, ради которых мы так дорожим культурой, познаются нами через явления, но сами они все же не от мира сего. Их постижение есть уже откровение высшего бытия. Это просвет в мир иной, и творчество наше есть прорыв к иному, свободному бытию. Утверждая их, мы утверждаем не наше господство над природой, а наше преодоление -ее. Культурные ценности, оживляющие самое культуру, не служат в то же время ее последним целям. И всякий раз, когда мы подчиняем их культуре, мы обесцениваем их. Наоборот, мы освятили бы культуру, если бы подчинили ее — миру высшему, если бы сделали ее слугою вечных ценностей. Но этого мы и не можем сделать, потому что культура перестанет быть культурой, если она откажется от своего идеала — от идеала овладения законами мира сего, и обратится в процесс преодоления ее.

Проводя такую резкую черту между ценностями, выявляющимися в культурном творчестве, и animus'oM самой культуры, я не думаю обездушивать культуру, суживать понятие культуры и видеть в ней лишь один технический «прогресс», лишь одно внешнее устроение покойной и удобной жизни. Есть у культуры своя душа, и сам технический прогресс — не бездушен. Власть — это не пустое слово. Власть прекрасна и жива, и идеалом власти можно вдохновляться. Сверхчеловек — не мертвое начало, и служение ему — целая религия — только религия, обратная религии преодоления, религии свободы, истинной религии. Есть чувство будущей власти в современном человеке, и чувством этим человек может жить. Правда, лишь до тех пор, пока в нем не проснется живое чувство своей личности, связанное с предчувствием ужаса власти будущего человека.

Отдельный человек может жить и умереть в упоении восторга пред будущей властью человека. Но человечество не может все и всегда жить радостью служения великому грядущему Богу. Оно временами начинает сознавать, что это служение не утверждает личности каждого, а погружает многих в небытие, опустошает души многих. Никогда не вызывает такого чувства лишь служение свободное вечным не от мира сего ценностям.

Немыслимы, конечно, ни искусство, ни философия, ни мораль вне культуры. Но ценности, ими выявляемые, мыслимы и существуют вне ее. Это потому, что выявление ценностей сотворенных, постигнутых духом человеческим, не тождественно самому творчеству и постижению их. Искусство как выявление вечных ценностей в образах, философия как осмысление их, мораль как указание пути к ним, необходимы лишь для тех, кто не в состоянии непосредственно у вне камня, слова и правила, передать, воспринять сотворенное. В мире истинного бытия, в мире, где творчество поистине свободно, где общение многих ничем не опосредствуется, нет нужды в искусстве, философии, морали. К этому миру мы должны идти, к этому миру зовет нас голос, слышимый чутким ухом во всем, что есть творчество.

Преодоление культуры, как новый, более правый путь к утверждению личности, освободит наше творчество от чуж- дых ему моментов. Во имя вечных ценностей, во имя свободного, личного творчества в свободном общении, должен быть отвергнут идеал власти над природой. В самом творчестве слышится голос любви ко всему, что свободно, голос, зовущий к освобождению всей твари, «совокупно с нами стенающей». С преодолением культуры, конечно, связано преодоление искусства, философии и морали, отрицание их, но не во имя возвращения к стихии, а ради иного пути утверждения личности, утверждения, не могущего быть достигнутым многими на пути культуры.

<< | >>
Источник: Мейер А.А.. Философские сочинения. Paris: La presse libre. 471 с.. 1982

Еще по теме О смысле культуры:

  1. О смысле культуры
  2. СТРУКТУРА КУЛЬТУРЫ
  3. ЛИЧНОСТЬ И ОБЩЕСТВО В ПРОСТРАНСТВЕ КУЛЬТУРЫ
  4. 1.4 Феномен культуры и его понимание
  5. §7. Культура как форма жизни в философии Георга Зиммеля
  6. КУЛЬТУРА И ЦИВИЛИЗАЦИЯ КАК ТОЖДЕСТВО, РАЗЛИЧИЕ И ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ
  7. ПРОШЛОЕ КАК ЦЕННОСТЬ СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЫ В ФИЛОСОФИИ Н.С. АРСЕНЬЕВА Довыденко Л.В.
  8. З. Я. Капустина МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКАЯ КУлЬТУРА ЧЕлОВЕКА: РЕлИГИОЗНЫЕ И СВЕТСКИЕ АСПЕКТЫ ЕЕ ФОРМИРОВАНИЯ
  9. НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ МЕЖДУНАРОДНОГО НАУЧНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА И РАЗВИТИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК В КОНТЕКСТЕ ДИАЛОГА КУЛЬТУР Ильхам Мамед-Заде
  10. Теоретические истоки психологической антропологии и две тенденции в познании культур
  11. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века)
  12. Е.М.данченко Омский государственный педагогический университет, Г. Омск, Россия. ОБ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ
  13. КОРПОРАТИВНАЯ КУЛЬТУРА И КОНФЛИКТОУСТОЙЧИВОСТЬ ОРГАНИЗАЦИИ