<<
>>

А. С. Табачков НАСЛЕДИЕ Ф. НИЦШЕ и ПОЗНАНИЕ прошлого: АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ и ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ

Понимание интерпретации (реинтерпретации) как прежде всего процедуры аксиологического анализа превратилось в процессе освоения и метатеоретической адаптации дискурса философии Ф.

Ницше в слишком тесную, явно ограничивающую свободу интерпретирующего связь. Сам познавательный интерес стал восприниматься как манифестация личной духовной близости к тому или иному комплексу ценностей. Вследствие этого почти каждый дискурс социально-гуманитарного знания стал оценкой и демонстрацией личного отношения, апологией или проклятием своего предмета. Причем это проявилось даже в проектах, авторы которых явно пытались подобного развития избежать: так, изначально позиционируемый как логико-философский и методологический анализ, дискурс К. Поппера превратился в некий поиск в прошлом мышления виновных в тоталитаризме ХХ в. (имеются в виду, прежде всего, такие его работы, как «Нищета историцизма» и «Открытое общество и его враги»). Но, разумеется, особенно сильное влияние такая импликация концепции интерпретации Ницше оказала на историческую науку, где не только к текстам, но и непосредственно к их авторам и сегодня свободно применяют примитивный политический критерий «правого — левого».

Вполне очевидно, что это широко практикуемое и в настоящее время обязательное отнесение себя и своего дискурса к той или иной системе ценностей ущербно также и с этической точки зрения: оно ведь подразумевает лишь частичную нравственную ответственность, уже случившееся делится, таким образом, на то, чему согласен наследовать, к примеру, историк как моральный субъект, и на то, от чего он отказывается. Конечно, в предприятии личного духовного проживания человек чувствует себя увереннее, когда думает, что он «принял дела» исключительно у Августина, Свифта или даже у самого Христа; сконструированная по такому принципу культурная родина, безусловно, способна утешить, но такого рода выборочный «духовный патриотизм» может быть прибежищем для кого угодно, но не для настоящего интеллектуала.

Не трудно также заметить, что такая сепарация, помимо прочего, входит в явное противоречие с основополагающей интенцией философии самого Ф. Ницше, сказавшего, что «проклясть и изгнать из мысли что-либо, значит проклясть и изгнать из мысли все» [1, с. 584] (перевод мой. — А. Т).

Поэтому обвинять Ницше в том, что он своим видением интерпретации заложил основы произвольного обращения с историческим прошлым (или его игнорирования, характерного для интеллектуальной ситуации «вечного сегодня» фашизма и родственных ему режимов: «Быть юным означает быть способным забывать. Мы, итальянцы, гордимся, конечно, нашей историей, но мы не нуждаемся в ней как в постоянном ориентире для наших поступков». Бродреро. Из выступления на IV международном конгрессе по интеллектуальному сотрудничеству, Гейдельберг, 1927 г.; [цит. по: 2, с. 184]; перевод автора. — А. Т), достаточно бессмысленно — с тем же успехом можно предъявлять претензии Аристотелю с его известным тезисом о преимуществе поэзии над историей.

Реальные претензии, по-видимому, следует предъявить самому превалирующему в социально-гуманитарном знании и во многих течениях философии способу мышления, предпочитающему оперировать только феноменально явленным и уже артикулированным в культуре материалом. Сам Ницше в «Воле к власти» писал: «Я с изумлением вижу, что наука наших дней смиренно соглашается ограничить область своего исследования только миром явлений: что касается истинного мира — каков бы он ни был — то у нас не имеется будто бы соответствующих органов изучения. Здесь мы можем теперь же спросить: посредством какого же органа познания добыто самое это разделение?..» [3, с. 840]. Причем эта давняя привязанность к позитивному феномену парадоксальным образом преподносилась и преподносится как доказательство приверженности объективному знанию.

На самом деле и кантовская «Ding», и ее отрицание Ницше принадлежат одному и тому же способу понимания мира, где к вещи принято применять, прежде всего, критерий «моя — не моя» (проявляющийся в познаний исторического прошлого в присваивающих интенциях интерпретативной репрезентации [4, с. 136]), собственнический критерий оценки возможности контроля и манипуляции («.В сердце нашем гнездится одна забота — что бы «принести домой»« — скажет сам Ницше о «медоносцах духа» [3, с.

288]). Ведь иначе почему «вещь для себя» и «вещь для других» вообще преподносятся и воспринимаются именно как оппозиция?

Но даже сильная нелюбовь к Канту — «.Кант, или Cant.» [4, с. 148] — побудившая Ницше к использованию прямых контрадикций постулатам его философии, все-таки не помешала ему в итоге сформулировать императивный принцип «Для познающего прекращается всякое право собственности» [3, с. 931].

Конечно, вещь, значимым (аффективным) образом существовавшая для других вещей, но более недоступная для артикулирования в терминах позитивной модальности, это, безусловно, достаточно сложный — если в данном случае вообще применим этот термин — объект приложения усилий познания. Ее нельзя понять и истолковать привычным образом, нельзя сделать собственностью мышления. Но длящаяся неспособность или нежелание вообще каким-либо образом принимать во внимание подобные, неявленные вещи, просто «.спросить себя — непонятное мне не есть тем самым непременно и нечто неосмысленное?» [3, с. 516], свидетельствуют о том, что в социально-гуманитарном знании позитивизм оставил след более глубокий, чем в естественнонаучных дисциплинах: ведь, к примеру, физики свободно оперируют концепциями наподобие «темной материи». Неужели история эволюции духа должна уступать в смелости своих теоретических конструктов истории эволюции материи?

Непосредственно в области познания прошлого эта вышеупомянутая особенность мышления выразилась в том, что все латентное случившееся, не попавшее в архивы и хроники или по произволу оттуда изъятое, просто не принимается в расчет и полагается никогда не существовавшим. А ведь можно предположить, что — помимо, конечно, действительно незначительного — дискурсивно не зафиксированным оказалось многое подлинно важное, например, то, о чем просто нельзя было в свое время писать или даже думать, то, что в свете понимания той или иной эпохи было сочтено неправдоподобным, то, наконец, что всерьез напугало человека и о чем он постарался поскорее забыть.

В такой одномерной парадигме связь событий естественным образом стала примитивнодетерминистской, а сами они сделались просто поводом построения очередного нарратива.

Их познание зачастую стало полностью соответствовать ироничной формулировке Ницше: «Познавать» — значит связывать с предыдущим: по своей сущности это regressus in infinitum» [5, с. 840]. Вследствие чего, в свою очередь, столь важный «для жизни» перспективный план исторического познания и поныне проявляет себя в формах то примитивной позитивистской футурологии, то в чисто инструментальном, служащем делу простого сохранения власти, поиске в прошлом подходящего аксиологического базиса для текущих идеологических практик.

литература 1.

Nietzsche F. The will to power. — N. Y., 1967. 2.

Farganis J. Reading in social theory. — N. Y., 1993. 3.

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. К генеалогии морали. Рождение трагедии. Воля к власти. Посмертные афоризмы; пер. с нем. — Минск; М., 2000. 4.

Табачков А. Теоретические и интерпретативные элементы в познании исторического прошлого // Філософія. Культура. Життя. Міжвуз. зб. наук. праць. — Днепропетровск, 2008. — Спец. вип.: матеріали V Філос.-богослов. читань «Православ’я у світовій культурі». — С. 135—140. 5.

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. Сумерки кумиров, или как философствовать молотом. О философах. Об истине и лжи во вненравственном смысле; пер. с нем. — Минск, 2003.

<< | >>
Источник: Байдаров Е.У. и др.. Духовно-нравственное воспитание на основе отечественных культурно-исторических и религиозных традиций и ценностей : материалы Междунар. науч.-практ. конф., Жировичи, 27 мая 2010 г. / Нац. акад. наук Беларуси, Ин-т философии, Белорус. Экзархат Моск. Патриархата Рус. Правосл. Церкви; науч. ред. совет: М. В. Мясникович, Высокопреосвящ. Филарет [и др.]. — Минск : Беларус. навука. — 389 с.. 2010

Еще по теме А. С. Табачков НАСЛЕДИЕ Ф. НИЦШЕ и ПОЗНАНИЕ прошлого: АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ и ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ:

  1. А. С. Табачков НАСЛЕДИЕ Ф. НИЦШЕ и ПОЗНАНИЕ прошлого: АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ и ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -