<<
>>

ОБЩЕСТВЕННАЯ СФЕРА

Заботы об образовании — ядро средств сохранения сообщества — сводят воедино вопросы национальной идентичности и вопросы общественной сферы. Общественная сфера не может функционировать без учета лучших качеств национальной идентичности.
Те, кто должен участвовать в общественной сфере, не смогут обладать инструментами, необходимыми для совещательной демократии. По этой причине не прекращаются споры о том, кто и что защищается ограничениями на вмешательство государства в область свободы слова. Однако эти споры нельзя ограничивать только содержанием, привычными вопросами, представляющими, как я попытался показать, аспекты национальной идентичности. Больше внимания следует обращать на инфраструктуру речи, баланс между открытой и закрытой территориями, вопрос стоимости и доступа, вопрос о том, какие организации в обществе получают привилегированный статус оратора. Все в большей степени на повестку дня встают такие вопросы, как особое отношение к многонациональным корпорациям с точки зрения их способности охватывать культуру; есть ли с точки зрения регулирования коммуникаций разница между материалами непосредственного политического дискурса (новости, информация, дискуссии) и материалами популярной культуры (развлечения, реклама и другие проявления коммерческой речи); есть ли разница между созданием архитектуры коммуникаций (беспокойство монополизацией и обеспечением конкуренции) и контролированием самой свободы слова. Будущее психическое здоровье общества покоится на его способности делать осмысленные, принципиальные, уважаемые различия при разрешении этих вопросов. Как мы видели, происходит разрушение исторических подходов, оправдывающих государственное вмешательство, результатом чего является не только расширение дискурса и свободы. Технология в сочетании с изменением правовой доктрины сокращает номинальные возможности правительства влиять на национальную идентичность и усиливать общественную сферу.
В Соединенных Штатах корпорации кабельного телевидения и телефонные компании, с успехом заявляя о том, что они являются “ораторами”, а не инструментами, которыми могут пользоваться другие ораторы и слушатели, обескровили власть конгресса (или штатов) налагать регулятивные стандарты. Во времена технологических изменений эта технология применяется для лишения правительства власти воздействовать на конструкцию электронной магистрали. Фактически аннулированным оказалось историческое разделение на тех, кто использует магистрали речи, и тех, кто их эксплуатирует. Называется ли в качестве оправдания конвергенция технологий, исчезновение редакционных категорий, ликвидация дефицита частот или более либеральная враждебность к государству, возрастание иммунитета от вмешательства правительства означает, что более настоятельной задачей становится переосмысление отношения государства к свободе слова. В этом контексте толкование Первой поправки и аналогичных доктрин повсюду в мире может стать не инструментом реализации демократических ценностей, а серьезным и значимым препятствием. Тем, кто выигрывает от расширения американского права о свободе слова, выгодно излагать вопрос государственной власти на языке процесса и права, а не с позиции самостоятельной идеи отношения популярных образов к ходу истории. Преобладающие метафоры, формулирующие направления в регулировании, демонстрируют законодательную ментальность. Первая из них — правительство как “уличный регулировщик”, т.е. роль государства заключается в упрощении движения среди конкурирующих частных интересов. Вторая метафора, заключающая в себе незначительный исправляющий активизм (активное вмешательство правительства в экономику), приписывает правительству задачу “подготовки игровой площадки”, при этом уравнительная функция обычно ограничивается ликвидацией преимуществ, предоставленных ранее отдельным участникам рынка. Глава всех метафор — “рынок”, рыночная экономика, свободный рынок, рынок идей. Рынок, по определению, является местом без каких-либо присущих ему видов лояльности, за исключением лояльности самому рынку.
Во всех этих формулировках превозносится спланированная нейтральность как средство отказа от положительной роли официального органа, принимающего решения. Однако то, что кажется формой невмешательства, может оказаться всего лишь реконфигурацией и подтверждением коллекции американских и других мифов. На транснациональной арене расширенные и неограниченные концепции прав человека и свободы слова являются авангардом западных посланий, поступающих по коммерческим каналам. Для того чтобы была надежда на культурное, образовательное и гражданское спасение, должны возникнуть новое чувство озабоченности, новые структуры мышления. По меньшей мере необходимы альтернативные концепции роли правительства и общества, чтобы мы совместно не оказались бессильными перед задачей приспособления к меняющимся условиям обращения образов. Выдающийся ученый-юрист из университета Чикаго Кэсс Санстин (Cass Sunstein) призвал к “новому пониманию свободы выражения... в котором делается резкое разграничение между “рынком идей” и системой демократического рассмотрения”. Такое понимание “будет более застенчиво сосредоточивать внимание на наших конституционных устремлениях к демократии”. Санстин утверждает, что рынок идей не встречается в природе, а является “самостоятельной системой регулирования, не имеющей ничего общего со свободным от ограничений интеллектуальным базаром”. С точки зрения Санстина выбор производится не между регулированием и невмешательством, а “между различными системами регулирования, некоторые из которых лучше других служат целям демократического рассмотрения” [3]. В Соединенных Штатах особенно ярко проявляется растяжение принципов свободы слова, превращение Первой поправки в доктрину, которая сильно препятствует возможностям сообщества распоряжаться инфраструктурой речи и ее воздействием на национальную идентичность и общественную сферу. Проблема заключается в праве определять широкомасштабные вопросы экономики: отношение вещательных служб к кабельным, степень приемлемого доступа, изменение роли телефонных компаний, масштаб и архитектуру информационной супермагистрали.
С изменением технологии радикальным изменениям должны подвергнуться существующие отношения между государством и СМИ. Хотя эти изменения заново устанавливают среду свободы слова, они не требуют прекращения усилий по обдумыванию того, как в соответствии с демократическими ценностями использовать СМИ в целях усиления общественной сферы. Новые коммуникационные технологии, массивные и дорогостоящие, всегда зависят от субсидий правительства, благоприятного регулирования, особых привилегий, а зачастую и от защиты от конкуренции. В эфирных волнах, обычном проводе или оптико-волоконном кабеле нет ничего такого, что диктовало бы социальную организацию или деловую и юридическую структуру, сопутствующие предоставлению услуги. Все происходящее в проводе описывается физикой. Все происходящее до и после провода определяется законодательством и социальной организацией. Эти элементы организации открыты для сферы общественного определения и законодательства без “урезания свободы слова”. Вследствие изменений возникают новые, ранее не известные аспекты. Например, конструкция появляющихся технологий будет воздействовать на спрос и модели просмотра и использования. С самого момента появления кабельного телевидения получаемые в домах программы (в настоящее время главным образом развлекательные) подлежат оплате, при этом все более возрастают прямые платежи индивидуальных пользователей поставщикам программ. Аналогично тому, как зрители сейчас платят за телевидение не косвенно через рекламу, а на более понятной и подотчетной основе, похожему, более точному учету вскоре станет подвергаться и информация. Предвестником того, что нас ожидает, служит обсуждение в американских судах и конгрессе вопроса о том, как сохранить возможность “бесплатного” или поддерживаемого за счет рекламы телевидения [4]. Конгресс поручил провести исследование миграции спортивных программ с традиционного вещания на каналы, доступные только по кабелю или на основе оплаты за просмотр; при этом подразумевается, что доступность определенных событий для национальной аудитории представляет собой важный аспект гражданства.
В конце ХХ века в Европе и Соединенных Штатах популярным символом нового будущего стала электронная супермагистраль — мечта о пяти сотнях каналов (или едином коммутируемом канале доступа ко вселенной информации), неограниченной интерактивности и возможностях повышения потребительского выбора и видимого контроля. Эта мечта полна обещаний, свободы и альтернатив. Это надежда на жизнь с максимальными возможностями выбора без каких-либо внешних ограничений. Но большинство выражений этой мечты практически не говорят о влиянии этой супермагистрали. Пятьсот каналов — а вероятнее, полностью коммутируемая сеть — могут оказаться похожими на 500 ароматов жевательной резинки или моделей автомобилей; они способны создать иллюзию выбора или подлинного разнообразия. Пятьсот каналов могут способствовать балканизации сообщества или создать новые концепции сплоченности. Их содержание может укрепить национальные идентичности или разрушить их. Общественные дискуссии могут быть увеличены или сокращены. Пятьсот каналов могут, как часто предполагают, означать большее число новостей или — без внимания к ним — привести к меньшему числу новостей, в том числе к исчезновению газет в том виде, в котором мы их знаем. Новое изобилие способно привести к умножению каналов, увеличивающих открытость правительства, или к разрушению существующих сейчас экспериментов в области доступа. Пятьсот каналов можно организовать для предоставления жизненно важных услуг для бедных и престарелых, а можно создать двухуровневую систему доступа к информации и развлечениям, увеличивающую разрыв между бедными и богатыми. Пятьсот каналов могут привести к более здоровой политической системе с большим доступом политических партий и более самостоятельными суждениями кандидатов или же к неконтролируемым перспективам раскола и усилению связи между богатством и доступом к избирателям. Пятьсот каналов могут предоставить пространство для большего общественного вещания, но они могут также привести к концу роли общественных служб в том виде, в котором они исторически сложились в ХХ веке.
Новые технологии могут обеспечить инфрастуктуру, намного повышающую эффективность существующего государственного устройства, а могут стать сетью для его уничтожения. Политические измерения этих глубоких изменений в технологии и доставке систем тонут в причудливых соблазнах: больше — значит лучше, движение равняется свободе. С точки зрения технологического изобилия “больше” означает не просто “лучше”, а “неизбежно”. Изобилие равняется выбору, равняется свободе. Прогресс измеряется движением к высшим плоскостям доступности. Но “больше” может означать и “меньше”: больше грязи, больше насилия, большую удаленность личности как от самой себя, так и от сообщества. В самом деле, существует мрачная перспектива, что большее число каналов приведет к меньшей свободе слова, бесконечным вариациям одних и тех же тем или коммутации как фиговому листку выбора. Словарь изменений позволяет проникнуть в суть общественных результатов. Например, концепция электронной супермагистрали помогает определить возможную роль правительства — минимальную, ограниченную планированием, некоторыми функциями уличного регулирования и сбором незначительной платы. Но размышление об изменениях в другой плоскости — скажем, с точки зрения их влияния на образование, грамотность или конкурентоспособность рабочей силы — приводит к другому определению власти правительства [5]. Гонка в сторону электронной супермагистрали с ее изображением самостоятельной личности — важный аспект дискуссии в большинстве развитых обществ. Но, возможно, она является также отвлечением внимания от геополитических последствий новых технологий. В этом окружении будут на редкость довольны правительства, которые никогда не прочь ввести цензуру. А те, кто мечтает навязать всеобщее подчинение своим взглядам, станут употреблять в своей кампании государственный аппарат. Чем выше концентрация прессы (и других элементов индустрии развлечений и информации), тем легче правительство может воздействовать (иногда трудно уловимым образом) на ее поведение. Если в узком месте наблюдается высокая концентрация, совсем не важно, сколько источников стремятся отклониться от прямого курса; если только не существует всеобщего носителя, возможности контроля окажутся достаточными для осуществления правительственного воздействия. Высокодецентрализованная пресса, с сотнями и тысячами независимых издателей газет и владельцев телевизионных станций, может оказаться лучшим показателем свободного общества, чем рынок, на котором господствуют многонациональные корпорации. Но если эти тысячи должны проходить сквозь ушко одной иглы, эффект будет точно таким же. Эта книга является попыткой заново открыть и переопределить доводы в пользу общественного вмешательства в рынок идей. Ответом для переходных обществ не может быть закрытие, взгляд внутрь, твердолобый, фанатичный отказ от зарубежных программ. Эти общества, как и их аналоги в Западной Европе и Соединенных Штатах, должны сейчас усилить свободу слова, укрепить рынки, обеспечивающие конкуренцию, и в то же время построить и поддерживать жизнедеятельность законных демократических институтов. Задача заключается в формулировании правовой структуры, которая наилучшим образом сможет служить целям демократического дискурса. Именно эта задача беспокоит большинство современных обществ: и тех, которые осуществляют переход к постсоветскому обществу — в Восточной и Центральной Европе и в бывшем Советском Союзе, — и тех, которые сложились в Европейском Союзе и в Соединенных Штатах. Великие революции в области СМИ — радиовещание, телевидение, кабель, спутник, — хотя и расширяли потенциальные инструменты дискурса, совсем не обязательно способствовали улучшению осуществления политического участия. Вряд ли можно считать ответом фразу, что новые технологии, по всей видимости, более благоприятны для демократических процессов. Мы видели, что здесь, как и прежде, плоды изобилия каналов иногда иллюзорны и зачастую горьки. Продвижение демократических процессов может оказаться просто лозунгом, притом лозунгом, не дающим указания на характер и устойчивость политической организации, которая сама по себе является организатором и коллективным осуществлением всех коммуникативных возможностей в государстве. Если продвижение здоровой зоны дискуссии и обсуждения ведет к ослаблению сплоченности и разрушению господствующих идей национальной идентичности, общество находится в серьезной опасности. Но все большее число обществ, похоже, сталкивается с чем-то вроде изломов, вызванных этим враждебным соприкосновением. Открытая территория диалога традиционно нуждается в некотором понятии общего основания, определенной точке совместных усилий и устремлений. С ослаблением этих идей общего основания возникают сначала соперничающие, а затем и разрушительные национальные идентичности. Своими кодексами правовые системы посылают сообщения, которые дополняют и вносят вклад в то, что мы видим на экране; невидимая формальная структура является частью видимого текста. Дэвид Морли (David Morley) пишет, что для правильного рассмотрения “значения” телевизионной программы нужно понять обстоятельства ее изготовления, слова и изобразительный ряд программы (“артефакт СМИ”) и взаимосвязь между текстом и аудиторией [6]. Право традиционно влияет на все аспекты этого потока. Повсюду в мире правительства посредством субсидий, антитрестовского законодательства и установления государственной монополии распоряжаются условиями, в которых производится продукция СМИ. Через цензуру, относительно мягкую или довольно жесткую, правительство влияет на слово и изобразительный ряд. Исторические модели регулирования определяют методы доставки текста аудитории, включая оформление и окружение программ, и глубину зрительского выбора. Однако во времена глобальных перемен власть правительства в каждой из этих областей уже не является такой сильной, способной лишить право, в его глубочайшем смысле, влияния на обстоятельства изготовления и первичный источник представления. Действительно, внезапные эксперименты политических соглашений и эпидемия национальной дезинтеграции немало обязаны преобразованию сетей коммуникаций. Я уже разбирал то, как “Радио Свобода—Радио Свободная Европа”, “Голос Америки” и Би-би-си внесли определенную лепту в крушение старого режима. Мы никогда не узнаем обоснованность всех их притязаний, но правительства действуют из убеждения, что первостепенное значение имеет изменение моделей отправки и получения сигналов. Из-за сетей, которые являются одновременно и более глобальными и более местными, будет изменяться то, что каждый человек считает предназначением лояльности и предметом заботы. Это то, что я называл географией разума, географией, которая передвигается с переориентацией центров производства историй, организаций их распространения и режимов установления взаимосвязи. Не должно вызывать удивление то, что поучения другим в действительности являются поучениями нам самим. Проблемы, с которыми сталкивается Польша, Россия и Венгрия, стоят также и перед Европейским Союзом и Соединенными Штатами и, в разной степени, — перед другими странами мира. Неясно даже, будут ли вообще существовать широкие различия в распространении новых технологий — по крайней мере внутри этих стран, — хотя сейчас разрыв кажется огромным. Сущность глобализации — это общее качество представленных вопросов коммуникаций: хотя развитие СМИ на всем протяжении истории имело глобальные последствия, существует опасность сильного изменения роли государства в контролировании и воздействии на структуру и содержание, а следовательно, и в формировании национальной идентичности и демократического процесса. Глобализм связан с утратой контроля и со значительными потерями с точки зрения сохранения набора лояльностей, составляющих любую конкретную национальную идентичность. Возникло серьезное глобальное соперничество между нововведениями современности и традиционными подходами. Хотя об этой борьбе за души людей написано много статей и книг, гораздо меньше говорится о соперничестве за структуру СМИ и об открытости, делающей возможным это соревнование. Соединенные Штаты и другие страны экспортируют не только свои телевизионные программы, но, в качестве необходимого дополнения, и поддерживающую их регулятивную структуру и деловые организации. Новые законы, регулирующие СМИ, намеренно действуют в целях обеспечения видимости изменений и движения к социальной ответственности, только когда эти цели далеки от своего осуществления. Законы лицемерно запрещают непристойность или обуздывают насилие в культуре, в которой все сильнее расцветают порнография и образы насилия. Законодательство дает успокоение — формальное представление о том, что все находится под контролем, хотя это совсем не так. В переходных обществах законы о СМИ включают в себя не реалии, а устремления. В лучшем случае они отражают надежды на разнообразие, возможность многочисленных национальных идентичностей, включение справедливости в использование языка и стремление к объективности. Законы о СМИ выражают отношение общества к речи и общественной сфере и позволяют в определенной степени проникнуть в суть конструкции политического дискурса. Эти структуры довольно часто осознаются теми, кто смотрит новости и кто должен истолковывать их связь с истиной, объективностью и со своей жизнью.
<< | >>
Источник: Монро П.. Телевидение, телекоммуникации и переходный период: право, общество и национальная идентичность. 2000

Еще по теме ОБЩЕСТВЕННАЯ СФЕРА:

  1. Лекция 1 Государство как политико-правовая форма существования общественных отношений
  2. Политика и другие сферы общественной жизни
  3. СОЦИАЛЬНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ СООТНОШЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ И ИДЕОЛОГИИ
  4. 1. ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ И КРИТЕРИИ ЕГО СТРУКТУРИРОВАНИЯ
  5. К ОПРЕДЕЛЕНИЮ ОБЩЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ КАК ДУХОВНОГО ЯВЛЕНИЯ
  6. 5. ОБЩЕСТВЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ И ИДЕОЛОГИЯ КАК СООТНОСИТЕЛЬНЫЕ СФЕРЫ ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ
  7. Глава III ВЗАИМОСВЯЗЬ ОБЩЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ И ИДЕОЛОГИИ В ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ ОБЩЕСТВА
  8. ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ ОБЩЕСТВА, ИДЕОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ
  9. Глава V. ТЕНДЕНЦИЯ СБЛИЖЕНИЯ ИДЕОЛОГИИ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ В УСЛОВИЯХ РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
  10. ВЗАИМОПРОНИКНОВЕНИЕ ИДЕОЛОГИИ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ- ТЕНДЕНЦИЯ РАЗВИТИЯ ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА
  11. ПРИРОДА КАК СРЕДА ОБИТАНИЯ ЧЕЛОВЕКА. БИОСФЕРА И ЗАКОНОМЕРНОСТИ ЕЕ РАЗВИТИЯ
  12. Биосфера как космопланетарная геосистема Земли
  13. 2. Общественная сфера
  14. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ СФЕРА
  15. ДОСТУП И ОБЩЕСТВЕННАЯ СФЕРА
  16. ОБЩЕСТВЕННАЯ СФЕРА
  17. 3.1. Истоки теории и структурно-функциональный подход к анализу публичной сферы
  18. 1.4. Отражение взаимосвязи социально-культурной и учебной сфер общения в учебниках русского языка для иностранных студентов-нефилологов и в методических трудах