<<

Заключение

Главным стимулом продвижения в Сибирь, — если оставить в стороне задачи обороны — были меха, имевшие огромный спрос как внутри страны, так и на внешнем рынке. Сопутствующим следствием меходобычи было стремление узнать, возможно ли достичь Китая, где меха пользовались наибольшим спросом, восточным путем1.
То, что предпринимались многочисленные попытки — по крайней мере англичанами — открыть северный морской путь в Китай, известно доподлинно. В середине XVI в. в русских прибрежных водах Ледовитого океана начала свои торгово-промысловые операции искавшая северо-западный проход в Китай английская «Московская компаниям—так стала именоваться возглавлявшаяся Каботом «Компания купцов-авантюристов» после появления английских мореплавателей у берегов Московского государства и установления с ним торговых отношений»2. «После открытия Америки, — пишет Р. Г. Скрынников, — и освоения испанскими и португальскими мореплавателями океанских путей в Индию и Китай англичане начали энергичные поиски проходов на Восток через северные моря Первые английские мореходы, посетившие Москву, сумели заинтересовать Ивана IV перспективой открытия кратчайших северных морских путей в Китай и Индию»3. Англичане пытались овладеть пушно-меховым промыслом Сибири задолго до того, как предприняли сколько-нибудь основательные действия в этом отношении в Северной Америке4. Экспансия мехового фронтира в Сибири и в Северной Америке происходила более или менее одновременно. Это объяснялось сходством — почти идентичностью — ареалов меходобычи, почти равнозначной (трудно)доступностью, аналогичными способами транспортировки мехов и предметов обмена, общими или однотипными рынками сбыта и, наконец, наличием общего — хотя и не равного по значению — финансиста (Англия, Голландия). В Северной Америке все факторы (объективные и субъективные) действовали в одном направлении: создать поприще для экспансии капитализма, не обремененного пережитками прежних экономических укладов и условностями «старой» Европы.
Капитализм в Америке начинался сразу. Это была эстафета. Точкой отсчета американского старта (take-off) был самый «продвинутый» европейский уровень и в области производственных отношений, и в технологиях, и в сфере ментальности. «Подвижная граница» делала американцев хищниками, но она не сделала их лодырями. Щедрая природа приучила их к мысли, что меньшим количеством труда можно получать большую прибыль. Это убеждение приобрело свойства «хозяйственного императива». В Европе у предпринимателя под рукой всегда была «резервная армия труда». Он мог получать прибавочную стоимость, увеличивая долю переменного капитала. В Америке, и тем более на Западе, такая возможность отсутствовала. Фермеру и иному предпринимателю, еще до того, как исчезла возможность постоянно перемещаться на новые земли, приходилось часть прибавочного продукта превращать в постоянный капитал, т.е. повышать органическое строение капитала. Фермер мог оставаться непосредственным производителем (что ни в коей мере не исключало применения наемного труда), но благодаря увеличению объема прибавочного продукта и вследствие увеличения суммы овеществленного капитала его прибыль увеличивалась, и он мог осуществлять уже не простое, а расширенное товарное производство, его накопление превращалось в капиталистическое. Изживание черт «придатка» и «периферийности» наглядно выражалось в том, что на Западе средняя норма прибыли (т.е. и в аграрном, и добывающем, и промышленном секторах) была выше, чем на Востоке, не говоря уже о Европе. При оценке динамики первоначального американского капитализма следует, конечно же, иметь в виду громадную долю иностранных, в первую очередь английских, инвестиций. Если для Америки Запад был основным направлением территориального расширения государства, то для России со времен Ивана IV главным направлением было западное, а затем еще и юго-западное. Людские и материальные ресурсы Россия использовала прежде всего на продвижение к западным и южным морским коммуникациям. Доминирующее значение ориентации России на запад нашло символическое выражение в перенесении столицы империи на крайний северо-запад, где она пребывала более двухсот лет.
По сравнению с трехсотлетней историей американского продвижения на Запад и колонизации континента присоединение Сибири — с учетом колоссальных пространств и физических возможностей их преодоления — было едва ли не единовременным актом. В дальнейшем России не пришлось прилагать сколько-нибудь значительных усилий (по крайней мере, до конца ХГХ в.), чтобы оборонять эту территорию, и еще меньше внимания Россия обращала на ее хозяйственное развитие. В истории русского продвижения на Восток и американского — на Запад можно выделить несколько «фронтальных прорывов». В отношении Сибири — это само «покорение», выход в течение нескольких десятилетий к Тихому океану, второй «прорыв» — столыпинские переселения и, наконец, — уже в советское время -создание угольно-металлургической и энергетической базы на востоке страны. В отношении американского Запада — это колонизация Северо-Западной территории в первые десятилетия XIX в. и экспансия плантационного рабства, пересечение континента и заселение Тихоокеанского побережья и, наконец, реализация гомстед-акта. Сибирь — от Ермака до сегодняшнего дня, даже до неопределенного будущего — сохраняет колониальные черты. Ее положение как колонии в экономическом смысле имеет тенденцию превратиться в статусное. При этом необходимо разделять южную зону Сибири, где климат более или менее сходен с европейским, где возможно рентабельное сельскохозяйственное производство, где существуют крупные города — культурно-научные, торгово-финансовые центры с развитой и диверсифицированной экономикой, и Сибирский Север, который, как и Аляска и Канадский Север, никогда не станет местом постоянного и массового притока населения, который в силу природных условий останется источником сырья и ареалом обитания коренных народов. Но и Север путем осуществления специальных мер федерального правительства должен преодолеть свое колониальное положение, хотя бы в том, что касается уровня жизни населения (как Аляска по закону 1971 г.). Геополитическое значение Сибири с течением времени усложнялось тем, что в комбинацию с географий и политикой стала входить проблема этносов.
К настоящему моменту положение Сибири в глобальном пространстве актуализируется в этногеополитической проблематике. В этой связи можно высказать предположение: хотя уже существуют весьма убедительные данные этнологии, что в Сибири, если иметь в виду «старожилов», продолжался процесс антропогенеза, Сибири свойствен иной антропологический субстрат даже по сравнению с центральной Россией, не говоря уже об Америке; ассимиляция имела, в частности, следствием образование субэтносов. Наряду с социально-экономическими факторами в русском движении на восток и в характере жизнедеятельности в Сибири зримо проявился фактор социокультурный. Считается, что важнейшие изобретения (огонь, лук, ткацкий станок, колесо, одомашнивание растений и животных) были «однократными» и повсеместно распространились, так как существовала готовность принять эти «полезные» вещи. Для обозначения этого явления в последнее время применяется термин «диффузия стимулов». Иначе обстояло дело с распространением новых идей, которые не воспринимались давно сложившимися и развитыми культурами. Вторжение основ и принципов иной культуры блокировалось специфическими факторами общественного бытия, составлявшими не только социальную систему, но и целостную культуру. Эти специфические факторы отнюдь не были аномалией, но определяли то, что теперь называется асинхронным типом развития. Невосприимчивость к трансформациям и нововведениям обусловливалась глубокой укорененностью в народной массе вековых ценностей, которые не могли поколебать ни расширившиеся социальные возможности, ни трансплантируемые извне новшества. Традиция оказывалась сильнее новаторства. В России и в новейшие времена продолжало господствовать представление, что освоить территорию — значит заселить ее людьми, даже если это зона вечной мерзлоты. Странным образом не принималось во внимание то, что, полезные ископаемые — ресурс, невосстановимый абсолютно. Город, построенный для разработки месторождения, оказывается в худшем положении даже по сравнению с неказистыми строениями РАК.
Трудно отрешиться от мысли, что, наряду с идеологической эйфорией сыграла свою роль знакомая примитивная мифологема о том, что российское богатство будет прирастать Сибирью, мифологема примитивная не только пространственно, но и экономически: она обосновывала потребительское отношение к Сибири, сырьевой характер ее экономики. Прежде был ясак, теперь сырье. Просто промышленность, тем более добывающая, обеспечить городу жизнеспособность не может. Город — это также и торговый, транспортный, финансовый и иной центр. Если этого нет, город превращается в факторию, которая при отсутствии контрагента погибает. Сходство Сибири и американского Запада скорее функциональное, нежели морфологическое. Сходство не может определяться только наличием идентичных элементов. Функциональное значение явления определяется не просто наличием сходных элементов, а способом их сочетания между собой, и, следовательно, может быть не просто другим, но и противоположно направленным. Так, вложение капиталов в колониальную экономику при одних условиях становится фактором развития и процветания, при других — ведет деградации и упадку. На российском «рубеже» подданническая идентичность сохранялась и даже обострялась, на американском «фронтире» привязанность к оставшимся за спиной атрибутам государственности ослабевала, прежняя идентичность затуманивалась, становилась расплывчатой. В механизме стимулов или реакций при движении евро-американцев на запад и русских на восток религиозный фактор играл заметную роль, но едва ли следует считать, что религия даже в отдельные периоды представляла собой первичный институт. В отношении Сибири попутно можно высказать предположение о наличии языческо-христианского синкрезиса, причем языческое иногда доминирует, а христианское становится оформлением. «Сибиряки, — писал П. А. Кропоткин, — вообще побаиваются языческих богов. Они не очень высоко ставят их, но так как считают их способными на всякую пакость, то предпочитают лучше не ссорится с ними». Поэтому оказывают им знаки внимания3.
Американский Запад и Сибирь благодаря отсутствию регламентирующих правил государства и условностей «цивилизованной» жизни, налагавших многочисленные табу, становились прибежищем специфических религиозных практик — мормонства и хлыстовства. В Сибири узнается не то «начало высоких и мятежных дней», а символически угадывается роковое предзнаменование в личности сибирского хлыста Г. Распутина. Рожденный и выросший среди этой первобытности, он стал духовной опорой династии, деградировавшей физически и морально на истощенной почве русского самодержавия. Когда-то давным-давно Давид Юм обратил внимание на значение «свежей почвы» не только в природе, но и в сфере духовной жизни человечества. «Искусства и науки, — писал наблюдательный англичанин,—подобно некоторым растениям, требуют свежей почвы; и как бы богата ни была земля и как бы ни поддерживали вы ее, прилагая умение или проявляя заботу, она никогда, став истощенной, не произведет ничего, что было бы совершенным или законченным в своем роде»6. И американский Запад, и Сибирь требовали включения особых адаптивных механизмов, механизмов выживания. Но для жизни в Сибири нужен был намного более мощный адаптивный ресурс. Главный фактор, обусловивший коренные различия социально-экономической эволюции Сибири и американского Запада, заключался в том, что Сибирь очень долгое время оставалась в стороне от влияния промышленной революции. Промышленная революция в Европе (Англии) на Сибирь не повлияла. Российская колонизация была преимущественно моноэтнической (украинцы и белорусы в социально-культурном плане не очень значительно отличались от переселенцев-великороссов). В Америку прибывали люди разных национальностей и разных конфессий. Они были носителями резко отличавшихся друг от друга социально-культурных типов. Взаимодействие и взаимообмен разнородных культурных потенциалов в «плавильном котле» стимулировали социально-экономическую динамику. Основное различие между Сибирью и американским Западом состоит в разных природно-климатических условиях и географическом положении; другое — в базовых основаниях движения на новые территории. А. Мэхэн настойчиво подчеркивал значение «торгового мореходства» для благосостояния метрополий и колоний7. В отличие от связей Европы с Америкой, связи центральной России с Сибирью в силу географических условий встречали большие препятствия. Понятно, что это не могло не оказать существенного влияния на заселение и экономическое развитие отдаленного края. Русская колонизация восточного направления пошла в места еще более неблагоприятные, нежели сама метрополия. «Англия, — писал А. Мэхэн, — получила от природы лишь очень немного...». За пределами своих границ ее народ «нашел земли более приятные и более богатые, чем его родина»8. Уникальная одноразовость каждого конкретного явления отнюдь не означает того, что оно не может иметь сходств с другим уникальным и неповторимым явлением. Например, знаменитое освоение целинных и залежных земель имело место только в Советском Союзе. Но это уникальное явление имеет несомненное сходство с хищническим распахиванием американских прерий, сходным был и результат такого хозяйствования: эрозия, суховеи и пыльные бури. Нельзя повторить чужой опыт. Многочисленные примеры показывают, что попытки копировать то, что было где-то и когда-то, оказываются деструктивными. Деструкция является следствием того, что условия, в которых эксперимент мог бы иметь успех, утрачены безвозвратно. Никакого «сибирского фронтира» быть не может, потому что «фронтира» больше не будет нигде и никогда. Крупномасштабная колонизация Сибири началась тогда, когда в международном разделении труда сельское хозяйство отходило на второй план. По этой причине Сибирь не смогла занять места сколько-нибудь сходного с местом американского Запада в международном разделении труда. Но значение источника первоначального накопления она продолжала иметь и в социалистическую эпоху. Фронтир преодолевает свое «пограничное» (колониальное) состояние тогда, когда социальная среда, как основополагающая система воздействий на человеческие коллективы со свойственным ей набором интегративных функций, заменяет естественную среду, и бывшие фронтирные регионы становятся частью метрополитенских районов. При этом ситуативность (например, конфликты по поводу распределения власти) в момент изживания фронтирных черт, т.е. изменение характера взаимодействия различных элементов социальной системы в сторону преобладания тех или иных элементов, становится не аномалией, а функцией самой социальной системы. Возникающая на новых территориях социальная организация не просто создает набор функций, а формирует иерархию функций, подчиненную доминирующему ключевому началу — культурному (ценностному), социальному, экономическому, политическому и т.д. При этом сохраняется функциональное единство культурного, социального и личностного уровней социальной организации. В отношении Сибири еще предстоит определить, происходит ли здесь процесс формотворчества с возникновением чего-то нового, или мы имеем дело с монотонно повторяющимися явлениями или даже с процессом деградации. «...Физическая мобильность, — писал Р. А. Биллинггон, имея в виду американский фронтир, — это лишь проявление социальной мобильности»9. Применительно к американскому фронтиру этот вывод выглядит бесспорно. Но об его универсальности не может быть речи. Если миграция стимулируется искусственно или, тем более, является принудительной и направляется в регионы неблагоприятные в природно-климатическом отношении, или с неразвитой инфраструктурой, то вместо социальной мобильности может иметь место деградация и в лучшем случае возвращение мигрантов. Даже в последнем случае физическая мобильность является тупиковой и в социальном отношении скорее деструктивна, нежели продуктивна, т. к. приводит к застойности в районах исхода и вместо «предохранительного клапана» — неважно действует он вообще или нет — возникает дополнительный фактор социального напряжения. При попытках советской историографии идентифицировать аграрную эволюцию в Сибири с американским или прусским путем случалась путаница: уровни развития смешивались с типами. При этом не учитывалось, что при наличии одного из главных исходных условий аграрно-капиталистической эволюции американского типа (отсутствие помещичьего землевладения), исторически этот тип не всегда реализуется с безусловной необходимостью, так как многое зависит от места данного аграрного сегмента в международном разделении труда. Колонизация американского Запада происходила в русле функционирования классической экономики, когда в иерархии мировых центров влияния лидирующая роль принадлежала Великобритании с весьма быстрым переходом этой роли к самим Соединенным Штатам. Сравнивая хозяйственное развитие Сибири и американского Запада, можно говорить о «географической диверсификации стилей экономической деятельности». Американскому Западу свойственна глубокая интеграция в систему мирохозяйственных связей. Россию — если следовать схеме Им. Валлерстайна — можно отнести к мировой периферии, а Сибирь к «пограничным» (маргинальным) ареалам. На Западе бинарная система «метрополия-колония» была саморегулирующейся системой, у нас — это система, которую регулировали. Громадное влияние на темпы, массовость и сам характер движения и освоения имел культурный фактор в широком его понимании. Переселенцы на американском Западе и в Сибири несли с собой различные технологии, включавшие не только овеществленные средства взаимодействия со средой (оружие, орудия и механизмы производства), но и культуру в целом (трудовую этику, агротехнические приемы и т.д.). Американский Запад колонизовали бывшие производители, вытесненные из европейского аграрного сектора экономическим прогрессом. Русский крестьянин, не наблюдавший сельскохозяйственного прогресса на старом месте, не мог прогрессивно вести хозяйство на новом месте. На американском Западе даже при первоначальном хищничестве и экстенсивности использовались более или менее современные орудия, позволявшие экономить человеческий труд. Период экстенсивности был сравнительно недолгим. Стремление к увеличению объемов производства влекло за собой массовое употребление сельскохозяйственной техники. Это движение — русских на восток и американцев на запад — было не только движением людей в пространстве и расширением хозяйственных укладов; оно представляло собой также экспансию универсальных культурных систем: религии, языка, форм сознания и восприятия мира. В 1816 г. главный издатель русского периодического издания «Дух журналов», анализируя статью американского коммерсанта П. Добеля, в которой тот описывал свое путешествие по Камчатке и Сибири, приходил к выводу, что Сибири не хватает «двух главных средств: населения и капиталов»11. В Сибири на протяжении всей ее истории доминировали черты общества «с технологиями добычи». В конце XIX — первые десятилетия XX в. достаточно отчетливо проявились черты «общества с аграрно-ремесленными технологиями» и, наконец, в 30–70-е годы XX столетия произошел резкий рывок к «обществу с индустриальными технологиями», с последовавшим затем откатом назад. В Сибири всегда не хватало населения и капиталов. Теперь к этому прибавилось еще одно обстоятельство. Видные специалисты в области экономики Сибири П. В. Евсеенко и В. В. Кулешов указывают на факторы, определяющие место Сибири: «...В настоящее время в Сибири, потерявшей привлекательность, фактически затормозилась реализация базовых процессов, определяющих характер и масштабы развития этого региона в первую очередь потому, что из нее уходит государство»». М. К. Бандман считает, что сырьевые ресурсы вдоль Транссиба оказались исчерпанными; в 70–80 годах XX в. вдоль Транссиба происходило завершение создания хозяйственного пояса и началось формирование нового широтного промышленного пояса в пределах Сибирского ближнего Севера12. Очевидно, что дальнейшего развития этот процесс не получил.
<< |
Источник: Агеев А.Д.. Сибирь и американский Запад: движение фронтиров.. 2005

Еще по теме Заключение:

  1. 5.14. Заключение эксперта
  2. 15.4. Окончание предварительного следствия с обвинительным заключением 15.4.1.
  3. УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ
  4. Примечание [Обычный взгляд на умозаключение]
  5. В. УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ РЕФЛЕКСИИ
  6. а) Умозаключение общности
  7. Ь) Индуктивное умозаключение
  8. с) Умозаключение аналогии 1.
  9. а) Категорическое умозаключение 1.
  10. Ь) Гипотетическое умозаключение
  11. с) Дизъюнктивное умозаключение
  12. III. Умозаключение
  13. III. Умозаключение
  14. § 3. Участие в гражданском судопроизводстве государственных органов, органов местного самоуправления для дачи заключения
  15. § 5. Заключение эксперта
  16. Статья 432. Основные положения о заключении договора