<<
>>

Демократическая и авторитарная политические структуры (институты)

В большинстве политических систем демократический принцип правления народа может быть реализован только непрямым путем, за счет избрания гражданами правительства и их участия в определении политического курса.

Свободные выборы, соревновательная партийная система, независимые средства массовой информации, представительные структуры являются основными политическими институтами, которые до некоторой степени позволяют воплотить в жизнь принципы представительной демократии. Чем более активно граждане включены в процесс правления и чем более влиятельным является их участие в политической жизни, тем более демократической является политическая система.

ВСТАВКА 4.2.

Р. Даль об институтах современной демократии (полиархии) Минимально необходимыми условиями полиархии, критериями, позволяющими различать современные демократические и недемократические режимы, Даль считает следующее сочетание прав, институтов и процедур, выделенных на основе эмпирического подхода.

Во-первых, “выборность должностных лиц. Конституционный контроль за решениями, принимаемыми правительством, осуществляется благодаря тому, что должностные лица избираются гражданами. Таким образом, современное демократическое правительство страны имеет представительный характер.

Во-вторых, свободные, честные, часто проводимые выборы. Должностные лица избираются в ходе честных и часто организованных выборов, на которых принуждение практикуется сравнительно редко.

В-третьих, свобода выражения. Граждане, не опасаясь сурового наказания, имеют право выражать свои взгляды по самому широкому кругу вопросов, а также критиковать должностных лиц, правительство, режим, социально-экономический строй и господствующую в данном обществе идеологию. В-четвертых, доступ к альтернативным источникам информации. Граждане имеют право пользоваться альтернативными и независимыми источниками информации, которыми могут служить другие граждане, эксперты, газеты, журналы, книги, телекоммуникации и др.

Более того, уже существующие источники информации, не контролируемые правительством или какой-либо одной политической группой, старающейся повлиять на общественно-политические взгляды и отношения, находятся под эффективной защитой закона.

В-пятых, автономия ассоциаций. Граждане для защиты своих разнообразных прав, включая и те, которые предназначены для эффективного функционирования политических институтов, имеют также право образовывать относительно автономные сообщества или организации, в том числе независимые политические партии и группы интересов.

В-шестых, всеобщие гражданские права. Никто из совершеннолетних лиц, постоянно проживающих в данной стране, на которых распространяется ее юрисдикция, не может быть лишен прав, предоставляемых другим лицам и необходимых для пяти вышеперечисленных политических институтов" [12].

По мнению Г. Алмонда и Б. Пауэлла, основная разграничительная линия, разделяющая политические системы на демократические и авторитарные, с точки зрения политического рекрутирования, может быть проведена следующим образом. В демократиях соревновательные выборы предоставляют гражданам шанс оказания существенного влияния на определение политического курса (policymaking) через избрание и отстранение от власти тех людей, которые наделены правом непосредственного принятия политических решений (policymakers).

В авторитарных режимах люди, наделенные правом непосредственного принятия политических решений (policymakers), определяются военными хунтами, олигархическими структурами, доминирующими политическими партиями и т.п. Граждане там или полностью отстранены от участия в этом процессе, или их участие носит символический характер [13].

По мере того как политическая система становится более сложной и способной оказывать определяющее воздействие на общество, увеличиваются и возможности для включения граждан в процесс правления. Но одновременно возникает и проблема свободного участия.

С одной стороны, в современных обществах правительство обладает колоссальными возможностями контролировать информационные потоки, влиять на политические предпочтения граждан, через социализацию определять их политическую культуру и в конечном итоге их выбор (если он существует вообще).

С другой стороны, политическая модернизация содействовала возрастанию возможностей для деятельности независимых политических и социальных субсистем, способных оказывать автономное влияние на правительство.

Рост образовательного уровня населения и развитие средств массовой информации оказывают благоприятное воздействие на формирование политической культуры участия (participatory culture). Наличие разнообразных групп интересов помогает гражданам формулировать их политические требования и мобилизовать других людей на участие в политике. Возникают новые партии и движения, более открытые для гражданского участия, чем традиционные политические структуры.

Таким образом, развитая современная политическая система имеет большие потенциальные возможности и для контроля над гражданами, и для эффективного демократического контроля граждан за правительствами (рис. 4.1). На горизонтальной оси рисунка изображены системы, тяготеющие к авторитарному контролю за гражданами или к демократическому контролю граждан. На вертикальной оси показано политическое развитие, измеряемое степенью специализации политических структур и их возможностями оказывать влияние на общество.

Рис.

4.1. Демократия и авторитаризм в некоторых современных политических системах: режимы и их изменения. Данная схема составлена на основе концепции Г. Алмонда и Б. Пауэлла, изложенной в книге Almond G., Powell B. (ed.) Comparative Politics Today. A World View. [14].

Верхнюю правую и левую позиции на рисунке занимают Великобритания и бывшая СССР. Обе страны представляют собой современные системы с высоким уровнем развития специализации структур, хорошо развитым образованием, масс-медиа, современной партийной системой и бюрократией. Однако в Великобритании эти разнообразные структуры дают возможность гражданам контролировать правительство, а в СССР они служили властям для поддержания тотального контроля над гражданами.

По уровню своего политического развития постсоветские страны опустились ниже СССР, потому что старая политическая система здесь была демонтирована, а новая столкнулась с большими трудностями в своем становлении и развитии. Во многих странах политические институты оказались в зависимости от влиятельных социальных сил. В России, например, сформировался чисто олигархический

режим. Особенностью Беларуси является то, что относительно развитое общество вынуждено здесь сосуществовать с режимом личной власти, самым отсталым в политическом отношении в Европе.

Внизу рисунка изображены те политические системы, в которых процессы специализации и интеграции различных структур еще далеки от своего завершения. Это приводит к тому, что и возможности граждан влиять на политику правительства, и возможности правительства влиять на граждан являются ограниченными.

Стрелки на рисунке демонстрирует также то, что основная тенденция развития современных государств направлена от авторитаризма к демократии.

С. Хантингтон считает, что переход человечества к современной демократии начался в 20-х гг. XIX в. в США и осуществлялся в форме глобальных волн транзита, включавших в свою орбиту одновременно несколько государств. За каждой приливной волной следовали откатные волны, которые включали в себя страны, в которых демократический эксперимент не выдержал испытания на прочность, и они оказались вынуждены вернуться к диктаторскому правлению.

Наиболее масштабной стала третья глобальная волна демократизации в конце XX в.

Третья волна демократизации (Third Wave) берет свое начало в португальской революции гвоздик 1974 г., когда впервые в новейшей истории военный переворот привел не к установлению очередной авторитарной диктатуры, а к быстрому переходу страны к демократическим формам правления. Начавшись в Южной Европе, третья волна демократизации перекинулась на Латинскую Америку, некоторые государства Азии и достигла кульминации в 1989-1991 гг., выразившейся в серии антикоммунистических революций в странах Восточной Европы и распаде СССР.

Третья волна является самой мощной и поистине глобальной. За пятнадцать с лишним лет она привела к колоссальным изменениям в раскладе политических сил на нашей планете. По подсчетам “Freedom House”, если в 1976 г. менее 20% населения земли жило в демократических государствах, то к 1990 г. эта цифра увеличилась до 39%. Количество же демократий за примерно тот же период времени возросло с 30 до 58. Правда, по сравнению с 1920 г. количество демократических стран в процентном отношении осталось неизменным - 45%. Это объясняется как ростом общего числа государств в мире, так и следствием откатных волн [15].

Американский политолог Л. Дайамонд подсчитал, что за время третей волны к началу XXI в. и общее количество демократических стран в мире, и их доля по отношению к другим политическим режимам более чем удвоились. К 2001 г. в мире насчитывалось 104 демократии, в 1974 г. их было всего 39. Это составляет 54% от общего числа политических режимов. При этом важно отметить, что 70% из всех демократических государств относится к либерально-демократическому их типу [16].

Что касается причин, вызвавших третью волну, то Хантингтон считает, что они связаны, во-первых, с углублением проблем легитимности диктаторских режимов в связи с их внутренними проблемами; во-вторых, с высокими темпами экономического роста в 60-е гг., что привело к увеличению жизненных стандартов, развитию урбанизации и росту среднего класса во многих странах мира; в-третьих, с изменением политики Ватикана и переходом национальных католических церквей от позиции защиты статус-кво к оппозиции авторитаризму; в-четвертых, с изменением политического курса многих влиятельных международных акторов: ориентацией Европейского Союза на расширение своей организации, активизацией действий США по отстаиванию прав человека в мире, отказом правительства Горбачева в СССР от поддержки консервативных союзников в Восточной Европе; в-пятых, с развитием средств связи и коммуникации, сделавшим возможным эффект снежного кома во время транзита.

На наш взгляд, ключевую роль сыграло изменение соотношения сил на мировой арене между Западом и Востоком в пользу Запада, неспособность советской экономической модели работать в новых постиндустриальных условиях, а советского военно-промышленного комплекса состязаться на равных с США в гонке вооружений.

Отталкиваясь от концепции Хантингтона, попытаемся сделать некоторые выводы, касающиеся ситуации с транзитом в 90-е - начале 2000-х гг.

Во-первых, с 1993 г. начинается третья откатная волна, вызванная неудачей демократического эксперимента в России. Именно в это время там утвердилась умеренная олигархическая диктатура президента в результате разгона Верховного Совета, принятия на референдуме Конституции, в соответствии с которой правительство фактически не ответственно перед парламентом. Относительный успех коммунистов и национал-шовинистов на выборах в Думу 1993 г. и чеченская авантюра 1994-1996 гг. только усилили эти тенденции, равным образом как и ускоренное формирование монополистического капитализма и финансовой олигархии. Под влиянием ситуации в России и в силу внутренней слабости, демократические институты были разрушены в странах Центральной Азии и Закавказья. В 1994 г. после президентских выборов начался быстрый откат демократии в Беларуси, завершившийся через два года установлением здесь режима личной власти.

В Юго-Восточной Европе неудачей закончились попытки демократических сил одержать победу в Югославии. Эта страна в начале 90-х гг. распалась на независимые государства, многим из которых пришлось отстаивать свой суверенитет в вооруженной борьбе. В Албании демократически избранный президент вынужден был подать в отставку в результате вооруженного мятежа его противников. Авторитарные тенденции отчетливо проявились в политике президентов Хорватии и Словакии. В Латинской Америке в 90-е гг. возвращение к авторитаризму произошло в Перу во времена правления Фухиморе и Венесуэле после победы на президентских выборах популиста Уго Чавеса. В 1997 г. на выборах потерпели поражение сторонники реформ в Монголии. Во второй половине 90-х военный переворот положил конец демократизации в Пакистане. Наконец, в 1998 г. после мирного воссоединения Гонконга с Китаем в этой провинции КНР были введены недемократические методы правления.

Во-вторых, в конце 90-х гг. сложились условия для начала четвертой глобальная волны демократизации, свидетельством чего стали победа демократической оппозиции на выборах в Словакии в 1998 г., переход власти в руки демократов в Хорватии в 1999 г., Сербии и Черногории, а также Мексике и Тайване в 2000 г. К этому перечню следует добавить ликвидацию путем внешней интервенции режима талибов в Афганистане и диктатуры Саддама Хусейна в Ираке. В конце 2003 г. демократические силы пришли к власти в Грузии, а в 2004 г. в Украине. Восемь наиболее развитых посткоммунистических стран Европы стали полноправными членами Евросоюза, что свидетельствовало о консолидации в них демократических институтов.

Теория глобальных волн демократизации и третьей волны, в частности, была подвергнута критике в современной политологической литературе. Некоторые авторы попытались выдвинуть свои концепции перехода к демократии. Интересной и обстоятельной является точка зрения на процесс демократизации посткоммунистических стран профессора Стэндфордского университета США Майкла Мак- фаула, изложенная в 2002 г. в журнале Уорлд Политике (World Politics).

По мнению Макфаула, трансформация политических режимов в посткоммунистических странах в конце XX в. имела значительные отличия от происходившего в тот же период времени перехода стран Южной Европы и Латинской Америки к демократии. Это обстоятельство позволяет оспорить концепцию третьей глобальной волны демократизации. Макфаул считает, что "переход от коммунистического правления к режимам нового типа настолько отличается от демократизации третьей волны 70-х и 80-х гг., что их даже трудно рассматривать в рамках одной рубрики (имеется в виду демократизация - прим. авт.). Вместо этого декоммунизация вызвала четвертую волну (Fourth Wave) изменений политических режимов, переход и к демократии, и к диктатуре. ...Хронологически посткоммунистический транзит произошел в одно и то же время с вышеназванными событиями и обычно относится к третьей волне демократизации. Однако использование метафоры волна предполагает наличие определенных взаимоотношений между данными примерами, которые трудно обнаружить. Переход к демократии в Южной Европе и Латинской Америке не были причиной, триггером (событием, непреднамеренно вызвавшим другое событие - прим. авт.) или вдохновляющим примером, приведшим к изменениям коммунистического режима. Совпадение во времени этих политических процессов было, скорее, случайностью, чем закономерностью" [17].

Какие же фундаментальные отличия трансформации диктатур правого толка и коммунистистических режимов видит американский политолог? Прежде чем ответить на этот вопрос, уместно заметить, что Макфаул использует актороцентристскую парадигму для сравнительного анализа изменений современных политических режимов. Это направление сравнительных политических исследований, в отличие от структуро-центистского, изучающего объективные исторические, культурные и экономические условия политических процессов, делает акцент на субъективных факторах политики: поведении элит, лидерстве и т.п.

Важнейшие особенности демократических преобразований правых диктатур в Европе и Америке, согласно Макфаулу, заключаются в следующем. Во-первых, они происходили в странах, которые давно стали национальными государствами, и демократизация не создавала проблем для их национального единства и территориальной целостности.

Во-вторых, раскол правящего класса рассматривался в качестве важнейшей движущей силы политических преобразований. Он приводил вначале к либерализации режима, а затем характер взаимоотношений между группами элиты, государством и обществом влияли на форму перехода и тип режима, который приходил на смену автократии.

В-третьих, соотношение сил между властью и оппозицией, а также между реформаторами и консерваторами внутри правящего класса и между умеренными и радикальными группировками внутри оппозиции определяли форму демократизации. Доминирование власти над оппозицией и реформаторов над консерваторами гарантировало так называемое навязывание демократии сверху (трансформацию по Хантингтону). Баланс сил между властью и оппозицией побуждал реформаторов и умеренных (при их преобладании в правительстве и структурах гражданского общества) садиться за стол переговоров и договариваться о согласованных путях перехода к демократии (pacted transition, или transplacement, по Хантингтону). Доминирование оппозиции над консервативной властью приводило к быстрым преобразованиям общественного устройства (реформе или революции). Хантингтон для обозначения данного процесса использовал термин замещение (replacement) [18].

В-четвертых, считалось, что вероятность успеха демократических преобразований зависит от формы перехода. Наилучшие возможности возникают в ситуации согласованного на переговорах перехода к демократии (pacted transition). Революционная же форма перехода увеличивает опасность провала демократизации, потому что влечет за собой угрозу привилегиям и правам собственности правящей элиты. В Южной Европе и Латинской Америке демократизация, как правило, не сопровождалась экономическими реформами. Ограничение повестки дня преобразований (политическими вопросами), обеспечение выгод всем участникам процесса и маргинализация радикалов, а также недопущение масс к активному влиянию на происходящие события рассматривались в качестве ключевого условия успеха согласованного на переговорах перехода к демократии. Однако что побуждает элиты к переговорному процессу и достижению компромиссов? По мнению Макфаула, это патовая ситуация, осознание равновесия политических сил и невозможности навязать свою волю противнику. Как остроумно заметил Дэниэл Левин по этому поводу, “демократии возникают из взаимного страха оппонентов, а не из их добровольного стремления заставить демократические политические учреждения работать" [19].

Изменения политических режимов, которые последовали за крахом коммунизма, Макфаул назвал некооперативной моделью перехода. Важным отличием было то что, демократизация (или автоматизация) посткоммунистических стран начиналась до решения вопроса о национальном единстве и территориальной целостности. “Это привело к краху трех многонациональных государств - Советского Союза, Чехословакии и Югославии до завершения процесса консолидации демократических либо авторитарных режимов, возникших на их развалинах".

Совершенно по-иному, по сравнению с Южной Европой и Латинской Америкой, выглядит в посткоммунистическом мире зависимость между формами перехода и успешностью демократизации. “Навязанный сверху переход своим результатом здесь имеет не частичную демократию, но диктатуру. И наоборот, революционный переход, который в наименьшей степени содействует демократизации, согласно теориям третьей волны, оказался способным в посткоммунистическом мире приводить к наиболее стабильным и консолидированным демократиям. Сбалансированный патовый переход - тот, который лучше других подходил для появления демократий как результата соглашений в Южной Европе и Латинской Америке - вместо этого приводит здесь к нестабильным режимам, демократического и автократического толка" [20]. Несмотря на то, что многие эксперты в начале 90-х гг. предрекали неминуемый крах демократизации, если она будет нацелена на совмещение политических и экономических реформ, именно по такому сценарию стали развиваться события в Восточной Европе и многих странах бывшего СССР. Следует отметить, что те государства, которые пошли по пути быстрых рыночных преобразований, пренебрегши предупреждениями теоретиков третьей волны, добились наилучших результатов и в политической области.

Объяснение данного феномена следует искать в особенностях экономической структуры посткоммунистических стран. Очень трудно найти общий знаменатель между командной и рыночной экономикой. Точно также очень сложно представить себе компромисс между сторонниками империи и приверженцами национальной независимости. Глубокие противоречия, которые достались обществам после краха коммунистического режима, делали невозможным повторение в Восточной Европе и бывшем СССР еще одной очень важной черты демократизации в Южной Европе и Латинской Америке: выгодности преобразований всем участникам данного процесса, компромиссного характера демократических реформ.

Отличаются и главные акторы политической трансформации. В посткоммунистическом мире присутствуют консерваторы и реформаторы в структурах власти, но почти не просматривается четкое деление на умеренную и радикальную оппозицию. Гораздо большую роль в обеспечении успеха демократизации здесь сыграла мобилизация масс. Как подчеркивает Макфаул, “если массы как актор выступали разрушительной силой в ходе третей волны, то они превратились в важнейший инструмент успеха в ходе четвертой волны" [21].

В посткоммунистических странах пакт между основными силами системной трансформации не выступал в качестве важнейшего условия, гарантирующего успех демократизации. Революции снизу, а не элиты сверху устраняли коммунистические порядки и создавали демократические институты. Когда события, такие как выборы или массовые уличные акции, демонстрировали, что баланс сил в обществе сложился в пользу оппозиции, она навязывала свою волю приверженцам старого режима, у которых не оставалось сил, чтобы сопротивляться. В патовой ситуации, когда противники обладали равным потенциалом, это не побуждало их садиться за стол переговоров и договариваться о демократическом решении проблемы. Выходом обычно становилась хрупкая демократия в лучшем случае или гражданская война в худшем.

Таким образом, в противоположность точке зрения Хантингтона, который утверждал, что “переговоры и компромисс политических элит является сердцевиной процесса демократизации", в действительности это оказалось не так в Восточной Европе и бывшем СССР. “В навязанном переходе одна сторона пользовалась своими преимуществами, чтобы создать институты, которые благоприятствовали ей, а не слабейшей стороне... Если сильный верил в демократические принципы, он навязывал остальным демократические институты. Если же он верил в автократические принципы, то навязывал автократические институты. Создание новых институтов - демократических или иных - оформлялось как игра с нулевой суммой, в которой одна сторона получала наибольшую выгоду, а другая сторона должна была смириться с ролью получателя второго или третьего результата. Данные институты не были эффективными и не обеспечивали благосостояние всем, но они продемонстрировали свою стабильность. При переходе к демократии, потерпевшая поражение сторона обычно оказывалась на вторых позициях, но даже она получали относительные преимущества по сравнению с сохранением статус-кво. При переходе к диктатуре, преимущества потерпевшей поражение стороны не являлись такими существенными" [22].

Изучение влияния соотношения политических сил на форму перехода и его результативность позволил Макфаулу прийти к следующим выводам. В тех странах, где баланс политических сил был в пользу антикоммунистической оппозиции, она, как правило, путем мирных революций обеспечила свое доминирование, что позволило построить относительно устойчивые либеральные демократии. К таким странам относятся: Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Словакия, Словения, Хорватия, Чехия, Эстония. По мнению автора, Венгрию и Польшу не следует рассматривать как государства, которые продемонстрировали навязывание сверху (трансформацию) и согласованный на переговорах переход (transplacement) соответственно. Несмотря на то, что в Венгрии реформаторы доминировали в структурах власти, а оппозиция была очень слабой, именно она одержала убедительную победу на первых свободных выборах 1990 г. (социалисты смогли получить на них всего 8% голосов). В Польше переговоры за круглым столом между властями и профсоюзом Солидарность привели к выработке политического соглашения, которое оппозиция смогла нарушить, когда убедилась в слабости оппонентов после их полного поражения на первых полусвободных выборах в Сейм в 1989 г. Отклонением от данной модели являются примеры Армении, Грузии, Боснии и Герцеговины. Несмотря на существенное преобладание демократов над приверженцами старого режима, эти страны смогли создать лишь частичную демократию. Им помешали территориальные споры с соседями и войны. По нашему мнению, Армения, где в 1998 г. произошел верхушечный государственный переворот, в результате которого демократически избранный глава государства Тер Петросян вынужден был уступить свои позиции представителю военной элиты Кочаряну, положение которого было узаконено с помощью грубых фальсификаций итогов президентских выборов, не может претендовать даже на статус частичной или псевдодемократии.

В таких странах, как Беларусь, Казахстан, Кыргызстан, Туркменистан и Узбекистан, где в начале 90-х гг. баланс сил сложился в пользу автократического правления, были навязаны сверху стабильные диктаторские режимы. “Раскол элит в Беларуси сделал возможным проведение здесь первых соревновательных президентских выборов в июне-июле 1994 г., что в соответствии с теорией третьей волны должно было содействовать возникновению демократии. Но вместо того, чтобы обеспечить возможности для общественной поддержки демократического политика, раскол элит в Беларуси привел к появлению еще более автократического лидера - Александра Лукашенко, который выиграл выборы. Если бы демократическое движение в то время было более могущественным, траектория этого перехода могла бы быть совершенно иной. Представители старой консервативной элиты, которые первоначально опасались Лукашенко, очень скоро перешли к сотрудничеству с новым лидером, что консолидировало авторитарное правление" [23].

Только двум посткоммунистическим государствам, в которых расстановка политических сил была похожей на белорусскую - Румынии и Югославии (Сербии), - в конечном итоге удалось избежать авторитарного правления. Румыния даже стала относительно консолидированной демократией, а Сербия - частичной демократией. Причина этого, по мнению Макфаула, заключается в позитивном воздействии Запада, в частности Евросоюза, заинтересованного в расширении своих границ.

Баланс политических сил и патовые ситуации в посткоммунистическом мире, как правило, приводят к частичным и нестабильным режимам. Албания, Азербайджан, Македония, Молдова, Россия, Украина оказались среди так называемых частичных демократий, а Таджикистан после долгой и кровопролитной гражданской войны превратился в авторитарную диктатуру в результате победы одной из клановых группировок над своими соперниками. Нам кажется, что к диктатурам, а не к полудемократиям следует относить и Азербайджан.

Что касается России, ситуация в этой стране в начале 90-х гг. выглядела, скорее, как триумф демократической элиты, а не баланс сил. Несмотря на то, что на парламентских выборах 1990 г. Демократическая Россия не одержала полной победы, именно ее представитель - Борис Ельцин был избран председателем Верховного Совета. В июне 1991 г. он стал первым демократически избранным президентом РФ, значительно опередив своих конкурентов. Известно, что в этой республике бывшего СССР президентская власть имела и имеет гораздо большие полномочия, нежели парламентская. Ельцин выиграл также очень важный референдум о доверии. И только к осени 1993 г. сложилась классическая патовая ситуация, вылившаяся в открытое противостояние президента и парламента. Политический кризис, как известно, был разрешен силовым путем в пользу демократа-президента.

По мнению Макфаула, только две страны посткоммунистического мира - Болгария и Монголия, в которых в начале 90-х гг. наблюдался баланс политических сил, осуществили переход к относительно стабильной демократии. Да и то, болгарский случай стал успешным примером демократизации благодаря помощи со стороны Запада.

Таким образом, как считает американский политолог, пока что не удалось сформировать некую общую теорию демократизации, которая бы могла объяснить как процесс транзита от правых диктатур, так и изменения политических режимов посткоммунистического мира. С этим выводом, безусловно, следует согласиться. Вместе с тем критика Макфаулом концепции третьей волны сама не свободна от недостатков, как и его анализ эволюции политических режимов после краха коммунизма.

Во-первых, существует безусловная связь между переходом к демократии государств Южной Европы и Латинской Америки, с одной стороны, и Восточной Европы и стран бывшего СССР, с другой. Общей, на наш взгляд, является та фундаментальная причина, которая и породила данные процессы: изменение соотношения сил между Западом и Востоком в пользу Запада на завершающей стадии холодной войны. Именно это обстоятельство привело к изменению политики двух великих держав. США смогли отказаться от политики поддержки правых диктатур в странах третьего мира как наиболее решительного союзника в борьбе с советской угрозой. СССР вынужден был не только отказаться от экспансии в развивающихся странах, но и от своего доминирования в Восточной Европе.

Во-вторых, Макфаул, несомненно, прав, когда подчеркивает особенности изменения посткоммунистических политических режимов и выделяет роль ненасильственных революций как наиболее благоприятствующей демократии форме транзита (этот вывод был подтвержден последующими событиями в Грузии в 2003 г. и в Украине в 2004 г.). Однако, как и многие теоретики третьей волны, он заблуждается, когда пытается отыскать жесткую привязку соотношения политических сил, формы перехода и перспектив успешности демократизации. Нам кажется, что более соответствует реальности точка зрения Т. Карл и Ф. Шмиттера об использовании политическими акторами разных форм перехода в рамках демократизации одной и той же страны.

Например, Польша начинала переход к демократии в 1980 г. с создания массового движения ненасильственного сопротивления коммунистической диктатуре Солидарность, что позволило Карл и Шмиттеру отнести форму перехода Польши к реформе (замещению). Через год власти были вынуждены пойти на значительные уступки оппозиции, возникли предпосылки для пакта элит (transplacement). Однако достигнутые договоренности были нарушены силами, навязавшими обществу свой курс, после совершения ими военного переворота 13 декабря 1981 г. Это отбросило ситуацию назад. Солидарность, действуя в подполье, смогла провести две волны успешных забастовок во второй половине 80-х и вынудила власти сесть за стол переговоров с оппозицией и заключить пакт. Поскольку в 1989 г. соотношение сил в стране резко изменилось в пользу сторонников демократических преобразований, которые смогли одержать полную победу на полусвободных выборах в июне, Польша завершила свой переход к демократии через реформу (замещение) [24]. В-третьих, концепция откатных волн, на наш взгляд, лучше объясняет такой феномен, как возвратное движение в процессе демократизации и формирование во многих поскоммунистических странах авторитарных режимов, нежели переход от диктатуры к диктатуре в рамках концепции четвертой волны. Откатные волны обусловлены либо слабостью внутренних структурных факторов демократии (страны Центральной Азии и Закавказья), либо влиянием внешнего фактора (Беларусь), либо влиянием имперских тенденций (Россия, Югославия/Сербия).

В-четвертых, общим недостатком теории третьей волны и концепции Мак- фаула является недооценка ими значения национально-освободительной борьбы в процессе перехода посткоммунистических стран к демократии. Опыт Восточной Европы и бывшего СССР наглядно продемонстрировал, что данные процессы взаимосвязаны и обусловливают друг друга. Данное обстоятельство объясняет позитивную роль гражданского национализма в ходе демократического транзита.

Таким образом, теория третьей волны демократизации в пересмотренном виде подходит для того, чтобы с ее помощью осуществлять сравнительные исследования перехода к демократии ряда посткоммунистических государств. Вместе с тем их пример, равным образом как и пример стран Южной Европы и Латинской Америки, следует рассматривать как относительно самостоятельные ее проявления, обладающие внутренней логикой и самостоятельными законами-тенденциями, многие из которых были проанализированы Майклом Макфаулом. 

<< | >>
Источник: Ровдо В.. Сравнительная политология: Учеб. пособие. В 3 ч. Ч. 1. 2007

Еще по теме Демократическая и авторитарная политические структуры (институты):

  1. 3.3. Новые моменты в политических отношениях между СССР и МНР во второй половине 1980-х гг.
  2. 11.1. Агенты, стадии и механизмы политической социализации
  3. 5.3. Прогноз мирового развития в первой половине XXI века, основанный на эволюционных циклах международной экономической и политической системы
  4. 3.1. Профессионализм политической деятельности
  5. Тоталитарные и авторитарные политические режимы: основные черты
  6. § 1. НАЦИОНАЛЬНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ: сущность И ПРОТИВОРЕЧИЯ
  7. "QWERTY-ЭФФЕКТЫ", "PATH DEPENDENCE” И ЗАКОН СЕДОВА ИЛИ ВОЗМОЖНО ЛИ ВЫРАЩИВАНИЕ УСТОЙЧИВЫХ ИНСТИТУТОВ В РОССИИ
  8. РОЛЬ ТРАДИЦИОННЫХ ИНСТИТУТОВ ВЛАСТИ В ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ НИГЕРИИ
  9. Историческое наследие и социальное окружение политической системы
  10. Институциональная структура и особенности принятия решений
  11. 4.2.1. Типология политических систем
  12. Структура и функции политической системы общества
  13. Проблемы переходного периода в построении демократического общества
  14. ТЕМА 2. СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ