<<
>>

Парадигмы сравнительной политологии

В процессе становления и развития сравнительной политологии в ней сформировались и определились методологические направления, отличающиеся целостным системным подходом к изучению политики и ее важнейших проявлений.

Используя терминологию американского историка науки и философа Т. Куна, их можно назвать парадигмами. По мнению известного американского политолога Г. Вярды, к важнейшим методологическим направлениям современной сравнительной политологии относятся: парадигма развития, теория зависимости, корпоративизм, политэкономический подход, бюрократически авторитарная теория, неомарксизм, цивилизационный подход [4].

В течение сорока последних лет доминирующие позиции в политической компаративистике, как подчеркивает Вярда, занимала парадигма развития (Developmentalism) [5]. Данное направление появилось в 50-60-е гг. прошлого века под влиянием таких факторов, как: развитие бихэвиоральных методов в политических и социальных исследованиях, с помощью которых некоторые ученые стремились превратить общественные науки в разновидность относительно точных; 2) деколонизация и появления большого количества новых независимых государств; 3) стремление Запада, и особенно США, обеспечить их демократизацию.

Парадигма развития носит ярко выраженный междисциплинарный характер. Она объединила вокруг себя таких выдающихся экономистов, как У. Ростоу и Р. Хейлбронер, социологов: К. Дойча, М. Леви и С. Липсета, политологов Л. Пая, Д. Аптера, М. Вейнера и др. Но признанным главой этой школы является Г. Алмонд, который первым в книге Политика развивающихся регионов (1960) предложил применить структурно-функциональный подход к анализу развивающихся государств [6].

Главная идея парадигмы развития заключается в том, что социально-экономическая модернизация и политическое развитие идут рука об руку, а последнее является следствием первого. Из этого вывода следовали конкретные политические рекомендации: страны Запада должны всемерно наращивать свою экономическую помощь развивающимся странам, чтобы гарантировать их демократизацию.

С самого начала парадигма развития была подвергнута серьезной критике. Алмонда, в частности, обвинили в не учете серьезных политико-культурных различий между Западом и Востоком, без чего его анализ напоминал сравнение “яблок и апельсинов”. Другими словами, попытка рассматривать слишком отличающиеся между собой в культурном плане системы в рамках одной познавательной модели является ошибочной. Кроме того, данному подходу ставили в упрек преобладание европоцентризма; не учет серьезных различий в стадиях модернизации на Западе и на Востоке; игнорирование разницы факторов внешнего окружения при осуществлении модернизации в прошлом и в настоящее время; недооценку роли традиционных институтов и переоценку роли современных в этом процессе; идеологизацию.

Наиболее удачной попыткой ревизии классического подхода Г. Алмонда стала концепция политического развития, сформулированная С. Хантингтоном в его работе Политический порядок в меняющихся обществах (1968). В ней автор доказал, что экономическое развитие в третьем мире ведет к социальной мобилизации и политическому участию новых социальных сил. В случае если политическое участие обгоняет политическую институциализацию, это приводит к дестабилизации ситуации, взрывам недовольства, революциям, переворотам и т.п. Политическое развитие, по мнению Хантингтона, является относительно самостоятельным феноменом, а не следствием экономического роста. Оно непосредственно связано с уровнем политической институциализации. Другими словами, негативные последствия чрезмерного участия масс можно погасить хорошо развитой системой организаций и процедур, в которой возможности к адаптации превосходят тенденции к ригидности; сложность структуры доминирует над ее простотой; автономия субсистем превалирует над жестким подчинением центру; внутренняя сплоченность преобладает над раздробленностью [7].

“В течение 50-60-х гг. в большинстве стран мира резко возросло число случаев политического насилия и нарушения порядка... В 1965 г. насчитывалось 42 долговременных повстанческих движения, произошло 10 военных мятежей и 5 конфликтов обычного типа.

В период 1955-1962 гг. насилие и другие дестабилизирующие события наблюдались в 5 раз чаще, чем в 1948-1954 гг. ... Повсюду в Азии, Африке и Латинской Америке происходило ослабление политического порядка. Чем были вызваны эти насилие и нестабильность? Моя идея состоит в том, что они были в значительной мере продуктом быстрого социального изменения и быстрой мобилизации новых групп в политическую жизнь в сочетании с медленным развитием политических институтов. “Среди законов, регулирующих жизнь человеческих обществ, - писал Токвиль, - есть один, который представляется более неукоснительным и четким, чем другие. Если люди хотят оставаться цивилизованными или становиться таковыми, искусство совместной жизни должно возрастать и совершенствоваться пропорционально росту политического равенства". Политическая нестабильность в Азии, Африке и Латинской Америке есть именно следствие того, что это условие не соблюдается: политическое равенство ширится много быстрее, чем “искусство совместной жизни" Социальные и экономические изменения - урбанизация, распространение грамотности и образования, индустриализация, распространение средств массовой коммуникации - расширяют горизонты политического сознания, умножают политические требования, расширяют число участников политической жизни. Эти изменения подрывают традиционные источники политического авторитета и традиционные политические институты; они чудовищно умножают проблемы создания новых оснований политического единства и новых политических институтов, соединяющих в себе легитимность и эффективность. Темпы социальной мобилизации и роста политической активности населения высоки; темпы политической организации и институциализации низки. Результатом оказываются политическая нестабильность и беспорядок. Важнейшая проблема политики - это отставание в развитии политических институтов сравнительно с социальными и экономическими изменениями" [8].

В 60-70-е гг. парадигма развития уступила пальму первенства другим парадигмам сравнительных политических исследований: теории зависимости, корпоративизму, политэкономическому подходу, бюрократически авторитарной теории, неомарксизму и некоторым другим.

Теория зависимости (Dependency Theory) выросла из критики парадигмы развития за игнорирование последней фактора зависимости развивающихся стран от развитых, как важнейшей переменной, оказывающей решающее влияние на результаты сравнительных исследований. Она была создана в Латинской Америке, а основоположниками теории зависимости являются бразильский социолог Душ Сантош и чилийский экономист О. Сункел. Отсталость стран третьего мира объясняется ими проникновением сюда транснациональных корпораций, которые содействуют лишь избирательному развитию некоторых секторов экономики, и воспроизводят вопиющее социальное неравенство. Теория зависимости разрабатывается как немарксистскими, так и марксистскими политологами, социологами и экономистами.

“Сторонники теории зависимости полагают, что в современной мировой капиталистической системе менее развитые страны сохраняют зависимость от ведущих стран в сфере торговли, инвестиций и займов, и это замедляет развитие промышленности. Развитие в центре порождает слабость полупериферийных и особенно периферийных стран с низким уровнем доходов. Экономическая зависимость от капиталистического центра приводит к неэквивалентному обмену, выгодному для индустриальных стран и невыгодному для развивающихся. Торговые отношения также вряд ли можно назвать взаимовыгодными. Импортируемое из ведущих капиталистических стран оборудование продается по более высоким ценам, чем продукты питания и сырье периферии. Отсюда возникновение платежного дефицита в торговле. Даже полуиндустриальные страны, экспортирующие промышленные товары в ведущие капиталистические страны, зависят от функционирования мирового бизнеса. Капиталовложения ТНК имеют пагубные последствия для большинства развивающихся стран. Они замедляют долговременный (сроком более десяти лет) рост, так как при этом в индустриальные страны возвращается больше прибылей, чем реинвестируется на месте. Таким образом, отток капиталов превышает их приток. По мнению сторонников теории зависимости, торговля и инвестирование, осуществляемые ТНК, порождают экономические ожидания в среднем классе развивающихся стран, приобретающих вкус к “престижному потреблению".

Возникающая тенденция к “обуржуазиванию" означает, что все меньшая часть прироста производства поступает в качестве капиталовложений в предприятия, машины и оборудование. Вместо этого представители среднего класса либо тратят деньги на предметы роскоши, либо доверяют свои сбережения финансовым институтам ведущих капиталистических стран... Чтобы иметь возможность пользоваться кредитами (МВФ и Всемирного банка), развивающиеся страны должны проводить политику жесткой экономии - устанавливать высокие процентные ставки, сокращать правительственные расходы на социальные нужды, снижать налогообложение богатых и зарплаты рабочим. Подобная политика истощает экономику, снижает темпы роста, увеличивает неравенство в доходах и обостряет классовые конфликты внутри страны. Усиливаются государственные репрессии. А так как государству приходится выделять больше средств на военных и полицию, сокращаются фонды капиталовложений. Получение военной помощи от ведущих капиталистических стран усиливает власть бюрократического авторитарного государства. В силу всех названных причин зависимость от капиталистического центра замедляет индустриализацию большинства развивающихся стран. Классовая эксплуатация внутри страны увеличивает зависимость от иностранных институтов и обусловливает низкие темпы экономического роста и неравное распределение доходов" [9].

Наиболее убедительная критика теории зависимости заключается в том факте, что новые индустриальные страны Восточной и ЮгоВосточной Азии добились существенных экономических успехов именно потому, что избрали модель открытой экономики и широкого привлечения иностранного капитала. Напротив, многие страны Латинской Америки ориентировались на чрезмерное государственное регулирование и модель экономической автаркии, которые оказались неэффективными [10].

Теория корпоративизма или неокорпоративизма (Corporatist Approach) была разработана американскими политологами Чарльзом Андерсоном, Филиппом Шмиттером и рядом других ученых. Она рассматривает некоторые культуры планеты, например иберийсколатинскую, как содействующую установлению тесного взаимопроникновения сфер государственного управления и частного предпринимательства. Данная ситуация объясняется традициями патрон- клиентелизма: устоявшейся практики руководства осуществлять личную опеку над своими подчиненными, с одной стороны, и привычки подчиненных оказывать услуги своим опекунам, с другой.

Эти отношения пронизывают собой все общество и препятствуют развитию устойчивых демократических институтов, требующих равенства и автономии.

Некоторые исследователи считают корпоративизм особым типом политической системы, весьма распространенным в современном мире. Например, Шмиттер считает, что “корпоративизм следует рассматривать в качестве одного из возможных механизмов, позволяющих ассоциациям интересов посредничать между своими членами (индивидами, семьями, фирмами, локальными сообществами, группами) и различными контингентами (в первую очередь, государственными и правительственными органами). Главную роль в этом процессе играют прочно укоренившиеся ассоциации с постоянным штатом, которые специализируются на выражении интересов и стремятся выявлять, продвигать и защищать их посредством влияния на публичную политику... Когда ассоциации интересов (и в особенности вся сеть таких ассоциаций) определенным образом организованы и/или когда они определенным образом участвуют в процессе принятия решений на различных уровнях государственной власти, мы можем говорить о корпоративизме” [11].

К неокорпоративистским государствам относятся и некоторые демократии: Австрия, Финляндия, Норвегия, Швеция. Определенные элементы неокорпоративизма при выработке макроэкономической политики были отмечены в Австралии, Бельгии, ФРГ, Дании, Нидерландах, Португалии и Испании.

Политэкономический подход (Political Economy) в его новом обличье стал возможен благодаря более высокому уровню развития междисциплинарных исследований. Он концентрирует основное внимание на изучении взаимовлияния между экономикой и политикой, ориентирует исследователей на выяснение роли социо-экономи- ческих акторов в принятии политических решений. В рамках этого направления сосуществуют достаточно разные течения: от неомарксизма до неоконсервативной экономики предложения [12].

Бюрократически авторитарная теория (Bureaucratic-Authoritarianism) пыталась объяснить серию военных переворотов в Латинской Америке в 60-70-е гг. По мнению одного из представителей этого направления американского политолога Гильермо О’ Доннелла, необходимо проводить разграничительную линию между современными высокоинституциализированными преторианскими диктатурами и традиционными режимами каудильо в третьем мире. Политическое развитие и повышение уровня институциализации в некоторых регионах планеты может, таким образом, и не вести к демократии, потому что развитыми могут быть и авторитарные системы. Следует сказать, что данная гипотеза не выдержала испытания временем. В 80-90-е гг. подавляющее большинство военных режимов Латинской Америки успешно осуществило процесс демократизации. Высокий уровень институциализации некоторых бывших преторианских систем содействовал быстрейшей консолидации демократических институтов и процедур в них.

Неомарксизм (Revisited Marxism). Поскольку марксистский подход предложил адекватную теоретическую модель для объяснения раннего капитализма, он вполне применим к анализу систем в развивающихся странах, которые находятся на примерно такой же стадии развития, как и государства Европы XIX в. Однако, по мнению Г. Вярды, марксизм как теория имеет весьма ограниченные возможности для применения в современном мире. Вместе с тем марксизм как идеология действительно доказал свою способность к политической мобилизации населения в экономически неразвитых регионах планеты. Здесь он способствовал завоеванию и удержанию власти революционными партиями в течение ряда лет [13].

Другой точки зрения придерживается Р. Чилкот. Он считает, что рассуждения о кризисе марксизма следует рассматривать в тесной связи с его происхождением и эволюцией. Согласно американскому ученому А. Шиманскому, “развитие марксистской теории проходит через повторяющееся чередование четырех циклов: 1) период энергии или силы, спровоцированный кризисом в обществе, где существует потребность в выработке критической теории; 2) период формирования революционной и материалистической теории, включая создание теоретических трудов и организацию массовых движений; 3) период размыва революционных формулировок, отрыва теории от практики, практического реформизма в условиях процветания и стабильности; 4) период ревизионизма, когда отвергается исторический материализм, теория явно находится в состоянии кризиса, а массовое движение является весьма слабым” [14]. Это, в соответствии с законами диалектики, свидетельствует о том, что в скором времени мир станет свидетелем эволюции марксизма от нынешнего реформистского и ревизионистского этапа к новому ренессансу его теории и практики.

На наш взгляд, подобные ожидания являются беспочвенными, потому что марксизм представлял собой учение о ранней фазе становления и развития индустриального общества. В эпоху постиндустриализма и в условиях цивилизации постмодерна действуют совершенно иные социальные силы и законы-тенденции, для познания которых марксизм - это позавчерашний день общественно-политической теории.

Процессы глобальной демократизации в 70-90-е годы прошлого века содействовали оживлению интереса к парадигме развития, которая вернулась в сравнительную политологию в виде пересмотренной парадигмы развития (Political Development Revisited). Представители этого течения, Г. Вярда, К. П. Эриксон, Д. Колье, С. Эйзенштадт и др., считают, что это методологическое направление должно оцениваться в краткосрочной и долгосрочной перспективе. Анализ политических процессов в течение одного десятилетия действительно не позволил ученым обосновать наличие непосредственной зависимости между экономическим ростом и политической демократизацией, между наличием значительного среднего класса и формированием институтов народовластия, между повышением уровня образования и демократией. Сравнение же политических процессов в развивающемся мире в течение двух-трех десятилетий дал возможность сделать обоснованные умозаключения о существовании корреляции между модернизацией и демократизацией.

ВСТАВКА 1.1.

С. Хантингтон об экономических факторах политического развития

С. Хантингтон в статье “Станет ли демократических стран больше?" (1984) соглашается с оппонентами (Д. Растоу, Ф. Шмиттером) в том, что не стоит объяснять такой сложный политический процесс, как демократизация исключительно социально-экономическими причинами. “Однако будет другой крайностью полностью игнорировать факторы окружения, которые могут оказать влияние на демократическое развитие... Их можно свести к четырем группам: экономическим, социальным, культурным и внешним" [15]. Существует корреляция между экономическим процветанием и степенью политической свободы. Многолетние исследования Freedom House подтверждают данную зависимость. Хантингтон, объясняя ее, указывает, что вначале, под влиянием процессов модернизации, формируется определенный уровень экономического развития, который создает условия для преобразований политической системы. Это связано, прежде всего, с тем, что общество становится урбанизированным. У людей появляются новые ценностные ориентации (межличностного доверия, компетентности, удовлетворенности жизнью), возможности и ожидания, связанные с выполнением новых социальных ролей. Более развитая экономика оказывает позитивное влияние на грамотность населения, уровень образования в целом. Она создает благоприятные условия для широкого распространения средств массовой информации. Кроме того, индустриальная экономика и сложное общественное устройство снижают эффективность применения авторитарных методов управления. Процесс принятия решений требует экономической децентрализации, что, в свою очередь, создает условия для децентрализации и деконцентрации политической власти.

Современная экономика содействует большему равенству в распределении основных ресурсов и доходов, а также тому, чтобы большинством постепенно становился относительно удовлетворенный своим материальным положением средний класс. Сама по себе эта социальная группа может формироваться под влиянием различных причин: относительно равного распределения земельной собственности в аграрных обществах (США в первой половине XIX в. и Коста-Рика в начале ХХ в.); последствий индустриализации и развития образования (бывшие социалистические страны во второй половине ХХ в.). В наше время в средний класс принято включать профессионалов, предпринимателей, менеджеров, технических специалистов и другие группы, которые в силу своего образования и рода занятий являются менее зависимыми, чем наемные работники.

С. Хантингтон считает, что наиболее благоприятными для вступления в фазу демократических преобразований являются условия в государствах со средним уровнем ВВП на душу населения от $300-500 - $500-1000 в ценах 60-х гг. В странах, находящихся ниже этого уровня, демократизация маловероятна. Превышающие же данный уровень государства в большинстве своем уже являются демократическими [16]. Конечно, от доходов на душу населения зависит не все. Существуют, например, страны, которые значительно превышают эти показатели, но остаются диктатурами (нефтедобывающие государства Персидского Залива, некоторые новые индустриальные страны Восточной Азии), и, наоборот, Индия не достигает этого уровня, но принадлежит к числу демократий.

В этой связи важно отметить, что выделенный выше показатель понимается Хантингтоном как определенный порог, который приводит достигшие его государства в "зону перехода"; произойдет он или нет, зависит уже не от экономики, а от других объективных и субъективных факторов. Отчетливо проявляется также тенденция постоянного роста величины этого показателя. Если в середине прошлого века он составлял, по данным Дж. Саншайна, $300-500 для Европы, то к концу столетия экономический порог демократизации для данного региона, по мнению некоторых экспертов, составлял уже $2000. Существует также значительная региональная разбежка: уровень экономического развития, содействующий демократизации в Европе, отличается от аналогичного показателя в Африке.

Таким образом, можно сделать вывод, что современные сравнительные политические исследования опираются на достаточно автономные парадигмы или островки теории, лишенные того соединительного моста, которым в 60-е гг. выступала классическая парадигма развития. Однако это является скорее преимуществом, нежели недостатком сравнительной политологии. Дело в том, что плодотворность любого поиска истины зависит от многообразия способов, которые используются для ее достижения. 

<< | >>
Источник: Ровдо В.. Сравнительная политология: Учеб. пособие. В 3 ч. Ч. 1. 2007

Еще по теме Парадигмы сравнительной политологии:

  1. Сравнительный анализ
  2. Библиография
  3. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  4. Введение. Эволюция институциональной теории
  5. Пустая метафора и захиревшая теория — о понятии линии раскола
  6. 3. Методы сравнительно-педагогических исследований
  7. 3.3.1. Этапы эволюции методов изучения политики
  8.     ТЕМА 1. ПРЕДМЕТ СРАВНИТЕЛЬНОЙ ПОЛИТОЛОГИИ
  9. Возникновение и развитие сравнительных политических исследований как самостоятельного направления политической науки
  10. Парадигмы сравнительной политологии
  11. Цивилизационное измерение сравнительных политических исследований
  12. Методы сравнительных политических исследований
  13. Демократическая и авторитарная политические структуры (институты)
  14. Политическая наука как теоретическая дисциплина
  15. ВВЕДЕНИЕ