<<
>>

Цивилизационное измерение сравнительных политических исследований

Особое место в сравнительной политологии занимает цивилизационная парадигма. Ее значение актуализировалось после краха коммунизма и вступления человечества в так называемую постидеологическую эпоху..

Термины цивилизация и культура появились в исторических и социальных исследованиях относительно недавно. Принято считать, что их ввели в научный оборот французские и английские просветители во второй половине XVIII в. Цивилизация тогда означала триумф и распространение разума не только в политической, но и в моральной и религиозной сферах; просвещенное общество в противовес дикости и варварству; прогресс науки, искусства, свободы и справедливости. Первоначально культура интерпретировалась как атрибут цивилизации. В философском энциклопедическом словаре приводится три значения слова цивилизация: 1) синоним культуры; уровень или ступень развития материальной и духовной культуры; ступень общественного развития, следующая за варварством. По мнению современного российского философа А. С. Панарина, “цивилизации - это большие, длительно существующие самодостаточные сообщества стран и народов, выделенных по социокультурному основанию, своеобразие которых обусловлено в конечном счете естественными, объективными условиями жизни, в том числе способом производства” [17].

Принято выделять три этапа в эволюции цивилизационного направления.

Первый этап охватывает период с середины XVIII по середину XIX в. Его представителями были такие выдающиеся мыслители как, Ф. Вольтер, А. Фергюссон, А. Тюрго, И. Гердер, Ф. Гизо, Г. Гегель и др. В это время доминирует оптимистический взгляд на историческое развитие, а идеи цивилизации сближаются с идеями прогресса. Понятие цивилизация употреблялось исключительно в единственном числе, обозначая человечество в целом, и носило оценочный характер. Национально-культурные различия рассматривались как второстепенные всеми мыслителями, за исключением Гердера.

Второй этап (вторая половина XIX в.) характеризуется социологи- зацией теорий цивилизации, поиском причинно-следственных связей в историческом развитии человечества. В частности, возникла теория географического детерминизма, а также концепция приспособления структуры общества к социальному окружению. По- прежнему господствовали представления о целостности и связности истории, но заметно уменьшился исторический оптимизм. Представителями этого этапа были О. Конт, Г. Спенсер, Г. Бокль, Г. Риккерт,

Э.              Дюркгейм.

Для третьего этапа (ХХ в.) свойственен переход от монистической концепции истории к ее плюралистической интерпретации. Господствующие позиции занимают теории, рассматривающие историю как совокупность локальных цивилизаций - специфических социокультурных систем, порожденных конкретными условиями деятельности. Например, английский историк Арнольд Тойнби в книге Постижение истории выделил пять живых цивилизаций: западное общество, объединенное западным христианством; православно-христианское, или византийское, общество, расположенное в Юго-Восточной Европе и России; исламское общество - от Северной Африки и Среднего Востока до Великой Китайской стены; индуистское общество в тропической и субтропической Индии; дальневосточное общество в субтропическом и умеренном районах Восточной и Юго-Восточной Азии. Это общества третьего поколения: каждому из них предшествовали цивилизации второго и первого поколений. А. Тойнби нанес на культурологическую карту 37 цивилизаций, среди них 21 общество было тщательно изучено и описано: западное, два православных (русское и византийское), иранское, арабское, индийское, два дальневосточных, античное, сирийское, цивилизация Инда, китайское, минойское, шумерское, хеттское, вавилонское, андское, мексиканское, юкатанское, майя, египетское.

ВСТАВКА 1.2.

Концепция цивилизаций А. Тойнби Генезис цивилизаций был соединен Тойнби с теорией вызовов-ответов. “Вызов побуждает к росту. Ответом на вызов общество решает вставшую перед ним задачу, чем переводит себя в более высокое и более возвышенное с точки зрения усложнения структуры состояние...

Традиционное мнение, согласно которому благоприятные климатические и географические условия, безусловно, способствуют общественному развитию, оказывается неверным. Наоборот, исторические примеры показывают, что слишком хорошие условия, как правило, поощряют возврат к природе, прекращение всякого роста" [18].

Тойнби полагал, что развитие цивилизаций происходит благодаря усилиям неординарных личностей, творческого меньшинства. На фазе роста цивилизации они оказывают воздействие на обычных людей с помощью мимесиса (подражания) и это ведет к претворению в жизнь их планов и идей. Время от времени творческие личности вынуждены отступать в тень, чтобы накопить силы для нового рывка вперед. Постепенно обостряются противоречия между творческой элитой и инертной массой, сущность которого коренится в мимесисе, так как подлинное творчество неподражаемо, а мимесис приводит к тиражированию и копированию. Это деформирует человеческую личность и приводит к равнодушию к творческому процессу. Идущие от элиты импульсы затухают в косной и инертной социальной среде.

Первая фаза надлома наступает, когда элита начинает подражать себе самой, она адаптируется к среде и не стремится больше к творческим взлетам. Авторитет творческого меньшинства сразу же падает, и это приводит элиту к использованию силовых методов воздействия на общество. Пытаясь спасти надломленную цивилизацию, элита создает универсальное государство - предсмертный бросок, который уже ничего не может изменить; цивилизация теперь обречена на гибель. Фаза надлома сопровождается также вырождением нетворческой массы в пролетариат - т.е. бесправную, обездоленную массу людей, оторванную от своих социальных корней и поэтому постоянно испытывающую чувство неудовлетворенности. Ряды пролетариата пополняются из всех слоев общества, в том числе и из аристократии.

Разрыв духовных связей элиты и пролетариата, их противостояние знаменуют вступление цивилизации в фазу раскола и палингенеза (внутреннего возрождения). Отчуждение большинства от правящего меньшинства ведет к расколу, и одновременно на исторической сцене появляется еще одна сила - внешний пролетариат.

Он возникает в результате облучения со стороны погибающей цивилизации соседних варварских цивилизаций. На дне отчаяния внутренний пролетариат

способен создать высшую религию, которая приносит истинное возрождение. Таким образом, концепция цивилизаций Тойнби говорит о возвращении истории на круги своя. Правда, он указывал, что отмеченные им в прошлом повторения и циклы в развитии цивилизаций вовсе не являются гарантией того, что они обязаны осуществиться в будущем.

Самостоятельные концепции цивилизаций были разработаны

О.              Шпенглером, В. Дильтеем, М. Вебером, К. Ясперсом, Ф. Броделем и др. Цивилизационный подход стал плюралистической концепцией развития человеческой истории и был дополнен теорией модернизации, которая анализирует такие стадии эволюции человечества, как доаграрное общество, аграрное (традиционное) общество, индустриальное (современное) общество, постиндустриальное (постмодернистское) общество.

В рамках марксистской традиции господствующие позиции долгое время занимала формационная теория развития человечества. Формационный подход опирается на учение Маркса о материалистическом понимании истории. Фундаментом общества выступает способ производства материальной жизни, который в конечном итоге определяет идеологическую и политическую надстройку (“общественное бытие определяет общественное сознание”). В свою очередь, политика, мораль, право обладают относительной самостоятельностью и могут оказывать обратное влияние на экономический базис. Противоречия между производительными силами и производственными отношениями, а также классовая борьба определяют историческое развитие человечества, которое является прогрессивным. “В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической формации. Буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формацией общественного процесса производства. Поэтому буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества” [19].

Формационный подход, в отличие от цивилизационного, является монистической картиной развития человечества; он плохо совместим с антропологическим видением истории. Он рассматривает историю как объективный, независимый от сознания и воли людей результат их деятельности. Цивилизационный подход анализирует историю как процесс жизнедеятельности людей, наделенных сознанием и волей, ориентированных на определенные ценности, зависящие от особенностей культуры. Формационный подход является онтологическим, связанным с выделением сущностных оснований, а цивилизационный - феноменологическим анализом конкретных исторических форм. Формационная теория - это вертикальный срез истории, а цивилизационная теория - горизонтальный срез (изучение уникальных сообществ в пространственно-временном континууме). Формационная теория - это по преимуществу социально-экономический анализ истории и современности. Цивилизационный же подход отдает пальму первенства изучению роли культурных факторов. Формационный подход является конфликтологическим, а цивилизационный - консенсусным, делающим акцент на то, что объединяет людей. Развитие рассматривается не как результат внутренних процессов, а как следствие адаптации цивилизации к внешним по отношению к ней вызовам.

Недостатки формационного и цивилизационного подходов Недостатки формационного подхода:

Европоцентризм. История мира и Востока, прежде всего, не укладывается в пять формаций.

Экономический детерминизм. Убедительно продемонстрировать универсальную зависимость духовной жизни и культуры от экономики не удалось.

Одноукладность общества в марксистской модели не соответствует их реальной многоукладности и отсутствию доминирующего экономического уклада.

Недооценка микросоциологического анализа (ценностей, норм, коллективного сознания, религиозной картины мира) и переоценка значения макросоциологического анализа (классов и классовой борьбы).

Сведение значения государства к роли инструмента политического господства эксплуататорского класса, что далеко не исчерпывает его сути.

Обеднение сложной духовной жизни общества.

Однолинейный, телеологический характер исторического развития (“грех историцизма”, как назвал этот недостаток Карл Поппер).

Недостатки цивилизационного подхода:

Аморфность и расплывчатость критериев, по которым выделяются цивилизации и их типы.

Множественность теорий цивилизации и их незавершенность.

Культурный детерминизм, слишком жесткая привязка к духовнорелигиозному или психологическому началу; иногда - недооценка экономических факторов развития.

Отсутствие единой и цельной картины человеческой истории. Недооценка внутренних факторов саморазвития общества (социальных конфликтов) [20].

Согласно точке зрения российского политолога И. Н. Ионова, такие характеристики формационной теории, как линейно-стадиальная логика исторического процесса, экономический детерминизм и телеологизм затрудняют ее взаимодействие с более развитым цивилизационным подходом. По мнению английского социолога Г. Маклен- нана и российского философа А. С. Панарина, цивилизационный и формационный подходы совместимы и дополняют друг друга: онтологический анализ общественного развития Маркса и теория плюрализма, рассматривающая отдельные факторы социального многообразия мира [21]. По нашему мнению, в качестве онтологического дополнения к цивилизационному подходу лучше подходит деидеологизированная и хорошо разработанная теория модернизации.

После распада Советского Союза в США и странах Западной Европы появилась целая серия публикаций, в которых под разным углом зрения, иногда с диаметрально противоположных позиций, рассматривались судьбы мира и анализировались пути его дальнейшего развития. По мнению американского философа Фрэнсиса Фукуямы, мы являемся свидетелями постепенного формирования единой человеческой цивилизации, основанной на либеральных ценностях и принципах представительной демократии. Данные идеи победили пока что только в сфере сознания, но эта победа является решающей, потому что духовная сфера в конечном итоге определяет материальную [22].

Противоположный сценарий эволюции человечества в XXI в. изложен в книге директора Института стратегических исследований Гарвардского университета США С. Хантингтона Столкновение цивилизаций (1996). Концепцию Хантингтона можно назвать теорией взаимодействия доживших до наших дней основных цивилизаций: западной, восточно-христианской, латиноамериканской, исламской, китайской, индуистской, буддистской, японской и африканской. В основу такой дифференциации был положен культурный фактор, который восходит к различиям религий. Хантингтон несколько модернизировал хорошо известную теорию цивилизаций английского историка Тойнби [23].

ВСТАВКА 1.3.

Другие сценарии развития человечества в постидеологическую эпоху

Под постидеологической эпохой принято понимать современную эпоху, в которой преодолены острые идеологические противоречия между двумя противоположными системами в результате поражения одной из них (социализма) в холодной войне.

Американские социологи Макс Сингер и Ааарон Вилдавски, а также Джозеф Най считают, что мир всегда будет восприниматься в виде определенной дихотомии: мы и они, цивилизованные народы и варвары, инсайдеры и аутсайдеры, люди ислама и неверные... потому что проводить подобное размежевание просто присуще человеческой природе. С точки зрения Запада мировое сообщество расколото на небольшую группу развитых демократических государств, основанных на ценностях европейской культуры, и остальной незападный мир.

Реалистическая школа теории международных отношений, представленная, например, такими исследователями, как Кеннет Уолтс и Джон Мершеймер, настаивает на том, что независимые государства остаются главными действующими лицами на мировой авансцене. Поэтому при изучении межгосударственных отношений современной эпохи необходимо исходить из борьбы за влияние и господство между значительно большим количеством суверенных стран, чем прежде.

По мнению Збигнева Бжезинского, современная система межгосударственных отношений после краха биполярного мира оказалась в хаосе. Резко возросла угроза нестабильности, обострились межэтнические, национальные, религиозные конфликты. В этих обстоятельствах Соединенным Штатам Америки как единственной сверхдержаве, оставшейся после краха Советского Союза, выпала роль мирового лидера. От способности США найти адекватные ответы на глобальный вызов анархией зависят судьбы всего человечества в XXI в.

На наш взгляд, к рассмотренным сценариям развития мира в постидеологическую эпоху следует добавить и шестой, изложенный американским консервативным мыслителем Патриком Бьюкененом в книге Смерть Запада (2002). По мнению автора, Запад быстро уступает свои позиции незападным культурам и умирает, из-за обострения демографических проблем в странах Европы и Северной Америки, массовой неконтролируемой миграции из развивающихся государств, духовной капитуляции интеллектуальной и части политической элиты Запада, которая отбросила капиталистические ценности, заменив их идеями неомарксистов и "новых левых" [24].

Поскольку основные идеи Ф. Фукуямы и С. Хантингтона до сих пор остаются в центре внимания современной политической науки вообще и сравнительной политологии в частности, целесообразно рассмотреть их более детально.

Американский философ Ф. Фукуяма первоначально изложил свои взгляды, связанные с концом истории, в одноименной статье, опубликованной в журнале National Interest (“Национальный интерес”) в 1989 г. В начале 90-х гг. он опубликовал книгу Конец истории и последний человек, которая была переведена на русский язык в 2004 г. Под концом истории автор понимает победу либерально-демократических ценностей в сфере сознания над их конкурентами (идеями наследственной монархии, фашизмом и коммунизмом) и превращение либеральной демократии в “конечный пункт идеологической эволюции человечества” и “окончательную форму правления”. Конечно, в либеральных обществах существуют серьезные проблемы, но они связаны с неполной реализацией принципов-близнецов - свободы и равенства, но не с дефектами самих этих принципов. Другими словами, Фукуяма считает, что идеал либеральной демократии улучшить нельзя.

В своем понимании истории автор возвращается к традиции Гегеля и Маркса, которые рассматривали ее как “единый, логически последовательный, эволюционный процесс, рассматриваемый с учетом опыта всех времен и народов". Для обоих мыслителей существовал логически последовательный процесс развития человеческого общества от примитивного племенного уклада, основанного на рабстве и жизнеобеспечивающем земледелии, к различным теократиям, монархиям и феодальным аристократиям, к современной либеральной демократии и к капитализму, основанному на современных технологиях.

“И Гегель, и Маркс верили, что эволюция человеческих обществ не бесконечна; она остановится, когда человечество достигнет той формы общественного устройства, которая удовлетворит его самые глубокие и фундаментальные чаяния. Таким образом, оба эти мыслителя постулировали конец истории: для Гегеля это было либеральное государство, для Маркса - коммунистическое общество... Это означало, что более не будет прогресса в развитии принципов и институтов общественного устройства, поскольку все главные вопросы будут решены" [25].

Фукуяма подкрепляет свои аргументы о торжестве либеральной демократии анализом ее противников справа и слева. По его мнению, слабость сильной власти правых диктатур, которая привела к демократизации Португалии, Греции, Испании и ряда стан Латинской Америки, заключалась в кризисе легитимности. После поражения Гитлера правой альтернативой либеральной демократии осталась только группа военных режимов, которые не ставили более амбициозных целей, чем сохранение традиционного общественного устройства, и главной их слабостью был недостаток приемлемой и долговременной базы для легитимности. Каждый такой режим объявлял себя переходным, подготавливающим окончательное возвращение демократии. Отсутствие кредита доверия приводило к тому, что обычный кризис в любой сфере представлял для них смертельную опасность. В правых режимах обычно отсутствует сплоченность в правящей элите, что также подрывает их стабильность.

Что касается фашистского режима в Германии, то он был последовательным антилиберальным учением и политическим движением, но страдал от внутренних противоречий. Война за мировое господство провозглашалась не патологией, а нормой, и поэтому фашизм неизбежно вел Германию к гибельному для нее столкновению со всем международным сообществом. “Если бы Гитлер оказался победоносен, фашизм все равно утерял бы свой внутренний raison d'etre (смысл существования) в мире универсальной империи, где германская нация не могла бы уже утверждать себя войной и завоеванием". Слабости сильной власти проявились и в тоталитарных системах левого толка, которые не просто лишали людей свободы, но хотели заставить их бояться свободы и считать свои кандалы чем-то благодетельным. Одной из главных проблем, обнаружившейся в годы перестройки, была экономическая неэффективность советской модели. Именно централизованная командноадминистративная система оказалась коренной причиной упадка экономики СССР. Однако по сравнению с США эпохи Великой депрессии, когда ВВП упал на треть, хотя это и не привело к распаду государства, проблемы советской экономики не выглядели смертельными.

К плачевной экономической ситуации присоединился кризис легитимности всей системы в целом. “Главным поражением тоталитаризма оказалась неспособность управлять мыслями... Люди понимали и то, что в якобы бесклассовом обществе возник новый класс - партийных функционеров, столь же коррумпированный и привилегированный, как и любой правящий класс старого режима, но куда более лицемерный". Как в Испании при Франко, как в Греции при черных полковниках, как в Аргентине при хунте, в составе советской элиты появились люди, которые понимали необходимость не ремонта, а демонтажа системы и возвращения страны к либерально-демократической норме. Сами реформы Горбачева, с точки зрения Фукуямы, явились результатом внутреннего кризиса уверенности, который поразил широкий сегмент советской элиты. Твердокаменные коммунисты оказались в незавидной позиции защитников старого реакционного общественного порядка, время которого давным-давно миновало.

К кризисам, развалившим советскую систему, следует добавить и кризис идентичности, который привел к распаду СССР и лагеря социализма. Это породило опасения, что на смену коммунистическому тоталитаризму придет националистический авторитаризм, который будет представлять собой такой же опасный вызов либеральной демократии, что и прежняя система. По мнению Фукуямы, приход национализма на постсоветское пространство являлся неизбежностью, потому что прежде чем совершать демократизацию, следует осуществить болезненный процесс национального размежевания. После этого откроются возможности демократической трансформации для части постсоветских стран, в то время как другие на какое-то время окажутся авторитарными. Кое-где даже коммунисты могут вернуться на сцену. “Но представляемый ими авторитаризм останется местным и бессистемным. Они, как и диктаторы Южной Америки, столкнутся с фактом, что у них более нет ни долговременного источника легитимности, ни хорошего рецепта для решения встающих перед страной экономических и политических проблем" Те же диктатуры, которые добьются успеха, “подорвутся на собственной петарде": общество, которое они возглавляют, начнет их перегонять (рост образования, благосостояния и увеличение среднего класса) [26]. По нашему мнению, нынешняя ситуация в Республике Беларусь очень похожа на данное описание.

Ф. Фукуяма обосновывает неизбежность трансформации человечества к либеральной демократии двумя группами аргументов. “Одна из них относится к экономике, другая к тому, что он назвал борьбой за признание (struggle for recognition)".

Прогрессирующее покорение природы, которое стало возможным после выработки научного метода в XVI и XVII в., идет по определенным правилам, установленным не человеком, но природой и ее законами. Развитие современной науки оказало единообразное воздействие на все общество, где оно происходило, и причины этому две. Во-первых, техника обеспечивает определенные военные преимущества. Во-вторых, современная наука создает единообразный простор для роста экономической производительности. Техника открывает возможность неограниченного накопления богатств и тем самым - удовлетворения вечно растущих желаний человека. Этот процесс гарантирует рост однородности всех человеческих обществ, независимо от их исторических корней или культурного наследия. Все страны, подвергшиеся экономической модернизации, должны походить друг на друга: в них должно существовать национальное единение на базе централизованного государства, они урбанизируются, заменяют традиционные формы организации общества экономически рациональными формами, и обеспечивают своим гражданам универсальное образование. Растет взаимосвязь таких обществ через глобальные рынки и распространение универсальной потребительской культуры. Более того, логика современной науки, по-видимому, диктует универсальную эволюцию в сторону капитализма. Опыт СССР и Китая свидетельствует, что централизованная экономика была достаточной для стадии индустриализма, но она оказывается в вопиющем противоречии с потребностями постиндустриализма, в котором куда большую роль играют информация и технические новшества.

Однако только с помощью развития науки и техники и их влияния на экономику мы не можем объяснить феномена демократии. То, что наиболее развитые страны мира являются также наиболее успешными демократиями - общеизвестный факт. Однако нет никакой экономически необходимой причины, чтобы развитая промышленность порождала политическую свободу. Существуют примеры экономически эффективного авторитаризма: Япония эпохи Мэйдзи, Германия при Бисмарке, современные Сингапур и Таиланд. Зачастую авторитарные государства способны демонстрировать темпы экономического роста, недостижимые в демократических обществах.

Для объяснения неизбежности глобальной победы либеральной демократии Фукуяма дополняет экономический подход к трактовке истории, являющийся неполным, антропологическим подходом, в котором учитывается человек в целом, а не только его экономическая ипостась. Согласно Гегелю, человек фундаментально отличается от животных тем, что помимо естественных потребностей - в еде, питье, крове, самосохранении - у него есть потребность в признании со стороны других людей. Он желает, чтобы его признавали человеком, т.е. существом, наделенным определенным достоинством. На заре истории люди сражались не столько за еду, жилье и безопасность, сколько за престиж в чистом виде. И в том, что цель битвы определялась не биологией, Гегель видел первый проблеск человеческой свободы.

Фукуяма обращается также к платоновской концепции человеческой души: выделения разумного, вожделеющего и духовного (аффективного) начала, или тимоса. Склонность ощущать самооценку исходит из той части души, которую Платон называл тимосом. Жажда признания и сопутствующие ей эмоции гнева, стыда и гордости - это важнейшие для политической жизни характеристики. Согласно Гегелю, именно они и движут исторический процесс. В результате кровавой борьбы за престиж человеческое общество разделилось на класс господ, готовых рисковать своей жизнью, и класс рабов, которые уступили естественному страху смерти. Долгое время раб вообще не признавался человеком. Но столь же ущербным было и признание, которым пользовался господин, потому что его признавали не другие господа, но рабы, которые не были вполне людьми. Это противоречие аристократических обществ, неотъемлемое от господства и подчинения, было разрешено в результате Великой Французской (и Американской) революции. Внутренне неравные признания хозяев и рабов были заменены признанием универсальным и взаимным, где за каждым гражданином признается человеческое достоинство всеми другими гражданами и где это достоинство признается и государством путем предоставления прав.

“Таким образом, борьба за признание может дать нам недостающее звено между либеральной экономикой и либеральной политикой... Желание и рассудок вместе - достаточно, чтобы объяснить процесс индустриализации и вообще значительную часть экономической жизни. Но они никак не объясняют стремление к либеральной демократии, которая полностью порождается тимосом, той частью души, которая требует признания. Автократии могут удовлетворять потребности человека в безопасности и благосостоянии, но не в признании. “Диктуемая тимосом гордость собственной ценностью заставляет людей требовать демократического правительства, которое будет обращаться с ними, как со взрослыми, а не как с детьми, признавая их самостоятельность как свободных личностей" [27].

Но насколько универсальной является борьба за признание? Религия, национализм и комплекс этических привычек и обычаев (культура) традиционно считались препятствием на пути установления демократии и свободного рынка. Прежде всего Фукуяма обращает внимание на широко распространенные заблуждения, связанные с культурным фактором демократического транзита. “Первое - это мнение, что культурные факторы составляют достаточное условие для установления демократии. Мы не должны забывать, что нацистская Германия отвечала практически всем предварительным условиям, которые обычно называют как необходимые для либеральной демократии: она была объединена национально, экономически развита, в основном протестантская, имела здоровое гражданское общество и не выделялась особым социальным неравенством среди других западноевропейских стран. Демократия никогда не может войти с черного хода: в определенный момент она должна возникнуть из сознательного политического решения - установить демократию. Стабильная либеральная демократия не может возникнуть без существования мудрых и умелых государственных деятелей, которые знают искусство политики и умеют преобразовывать невысказанные склонности народов в устойчивые политические институты.

Вторая и, наверное, более важная ошибка - это считать культурные факторы необходимыми условиями для установления демократии. Макс Вебер рисует демократию как нечто, могущее возникнуть лишь в специфической культурной и социальной питательной среде маленького уголка западной цивилизации... Есть многочисленные примеры стран, которые не отвечают многим так называемым культурным “предусловиям" для демократии и которые, тем не менее, достигли на удивление высокого уровня демократической стабильности. Главный пример такой страны - Индия, не богатая и не отличающаяся высокой индустриализацией, не объединенная национально, не протестантская. В прошлом целые народы сбрасывались со счетов как культурно недостаточные для демократии: говорили, что немцы и японцы подавлены своими авторитарными традициями, католицизм считался неодолимым препятствием для демократии в Испании, Португалии и многих странах Латинской Америки, равно как и православие в Греции и России. Многие из народов Восточной Европы считались либо неспособными перенять либерально-демократические традиции Западной Европы, либо не заинтересованными в этом. Слишком часто приходится слышать аргумент, что та или иная страна не может демократизироваться, потому что не имеет демократических традиций. Будь такие традиции необходимы, то вообще ни одна страна не могла бы стать демократической, поскольку нет ни одного народа или культуры (включая и западноевропейские), которые не начинали бы с полностью авторитарных традиций - собственных или заимствованных." [28].

Государства могут играть очень важную роль в формировании народов, т.е. выработке их языка добра и зла и создании новых привычек, обычаев и культур de novo. Американцы не просто рождались свободными, они были также сделаны свободными еще до образования Соединенных Штатов путем участия в самоуправлении на уровне штатов, города и деревни задолго до того, как колонии получили независимость от Великобритании. Культуры не статичное явление, подобное законам природы; они - создание людей и находятся в процессе постоянной эволюции. На них может влиять экономическое развитие, войны и другие национальные потрясения, иммиграция - или сознательные действия. Следовательно, к культурным предусловиям для демократии, хотя они определенно важны, надлежит относиться с некоторым скептицизмом.

Конец истории печален, утверждает Фукуяма. Вместо идеализма наступает экономический расчет, бесконечные технологические проблемы, забота об экологии и удовлетворении изощренных запросов потребителя. В постисторический период нет места ни искусству, ни философии. Есть лишь тщательно оберегаемый музей человеческой истории.

Концепция Фрэнсиса Фукуямы представляет собой возврат к монистическому взгляду на историю и развитие человеческой цивилизации. Ей противостоит концепция Сэмюэла Хантингтона об обострении цивилизационных противоречий современного мира. Модель многополярного мира различных цивилизаций пришла на смену биполярной модели идеологического раскола планеты на две противоположные системы. В свою очередь, биполярная модель заменила собой модель западной (европейской) глобальной гегемонии, которая постепенно утвердилась после 1500 г. и была связана с острыми противоречиями и борьбой между национальными государствами Европы и созданием ими системы колониального господства.

Уместно напомнить, что приблизительно с этого времени начинается новая эпоха всемирной истории. Около 1400 г. Европа, Индия и Китай находились примерно на одном и том же уровне техно-эконо- мического развития. После XV в. на Западе произошел самый настоящий прорыв, связанный с Ренессансом и Реформацией, научной революцией, Великой французской революцией и английской промышленной революцией, развитием капитализма и колониальной экспансией европейской цивилизации. Для неевропейского мира эти процессы стали вызовами модернизацией и культурной вестернизацией, потребовавшими соответствующей реакции Востока.

Согласно С. Хантингтону, восточный мир предложил три варианта ответа на данные вызовы: 1) отказ от модернизации и вестернизации (стратегия отказ- ничества); 2) восприятие модернизации и вестернизации (стратегия кема- лизма); 3) восприятие модернизации, но отказ от вестернизации (стратегия реформизма); 4) существовал и еще один тупиковый вариант реакции, характерный для некоторых стран Африки. Он заключался в отказе от модернизации, но восприятии вестернизации правящей элитой [29].

Отказничество (Rejectionism) было избрано Японией после ее первых контактов с представителями Запада в 1542 г. Данная стратегия продолжалась до середины XIX в. Эта страна допускала лишь ограниченную модернизацию военной сферы. Отказничество просуществовало почти три столетия до нового открытия Японии американским капитаном Пери в 1854 г. и революции Мэйдзи в 1868 г., которая создала благоприятные условия для развития капиталистических отношений. Аналогичной была и позиция властей Китая, которые в 1722 г. приказали христианским миссионерам покинуть страну. В Китае отказничество было подорвано британским экспортом оружия и так называемыми опиумными войнами 1839-1842 гг. В ХХ в. развитие транспорта и коммуникаций привело к взаимозависимости государств, что существенно увеличило издержки этой стратегии. Только крайние фундаменталисты могут теперь отказываться от модернизации, выбрасывая телевизоры и разбивая компьютеры (талибы в Афганистане). Стратегия отказничества в наше время превратилась в полностью маргинальное явление.

Кемализм (название происходит от имени Кемаля Аттатюрка - первого президента Турецкой Республики, возникшей на руинах Османской империи) исходит из того, что модернизация является желательным и необходимым процессом. Поскольку традиционные культуры несовместимы с современностью, их необходимо самым решительным образом заменить западной культурой. Другими словами, страна должна быть вестернизированной, чтобы стать модернизированной.

Реформизм представлял собой третий путь между изоляционистским отказ- ничеством и травмирующим национальные чувства кемализмом. Эта стратегия опирается на сочетании модернизации с сохранением основных ценнос-

тей, практики и институтов национальной культуры. Очевидно, что подобный подход был наиболее подходящей стратегией для незападных элит. Например, в Японии очень популярным был лозунг: японский дух - западная техника! В Египте еще в 30-е гг. XIX в. Мохаммед Али призывал к технической модернизации страны, возможной без эксцессов культурной вестернизации; а реформаторы конца XIX в. доказывали, что ислам можно совместить с модернизацией с помощью идей исламского рационализма и освоения лучших образцов западной культуры.

Все эти идеи, однако, наталкиваются на сложную культурную проблему. Если традиционная религия и культура японцев или корейцев не только не создавали преград для осовременивания этих стран, но и содействовали быстрым темпам индустриального развития, то этого нельзя сказать про исламский мир или Африку, которые до настоящего времени не решили проблему модернизации.

Американский социолог Дэвид Аптер разделил все культуры современного мира на два типа: инструменталистские и завершенные. Для инструменталистских культур характерным является наличие большого сектора промежуточных целей, существующих независимо от конечных. Инновации здесь проходят легче и с меньшими издержками для общества. Сама традиция как бы легитимирует изменения. По-другому выглядят завершенные культуры, которым присущи тесные связи между промежуточными и конечными целями. Общество, государство, власть выступают здесь в качестве составных частей единой солидарной системы во главе с религией. Завершенные культуры с недоверием относятся к инновациям, и в силу этого их очень сложно бывает реформировать. Многие исследователи считают, что более инструмента лист- ские японская и индийская культуры легче адаптировались к модернизации, нежели исламская и китайская, которые являются более завершенными.

На первых порах вестернизация и модернизация были тесно переплетены друг с другом. Незападные государства абсорбировали западную культуру и добились первых успехов на пути осовременивания. Однако чем дальше они продвигались в этом направлении, тем более настойчивыми становились требования реставрации национальной культуры. “Парадоксальным образом проявилась закономерность: на ранних фазах модернизации ей помогает вестернизация; на поздних этапах модернизация опирается на девестернизацию". Хантингтон объясняет это следующим образом.

На уровне общества модернизация содействовала увеличению экономического, военного и политического могущества государства как целого, возрастанию доверия народа к своей культуре. На индивидуальном уровне, однако, модернизация приводила к возрастанию отчуждения и кризису идентичности, связанных с разрывом традиционных связей и ликвидацией привычных социальных отношений. Поэтому, чтобы снять эти опасные противоречия между социальным и индивидуальным уровнями модернизации, незападные страны стремятся к максимально возможному сочетанию современных ценностей и образа жизни с национальной культурой и традициями.

Почти все незападные цивилизации за время своего многотысячелетнего развития сталкивались с проблемой заимствования элементов другой культуры. Всегда это делалось таким образом, чтобы сохранить свою неповторимость. Например, Китай проглотил в свое время рожденный в Индии буддизм без индоизации всей страны. Буддизм был использован во имя китайских интересов, а культура осталась китайской. Аналогичным образом арабы-мусульмане получили в качестве наследия, сохранили и воспользовались эллинскими ценностями для достижения утилитарных целей. В VII в. Япония импортировала китайскую культуру и без внешнего экономического или культурного принуждения поднялась на более высокую ступень цивилизационного развития. При этом японская культура сохранила свою уникальность.

По мнению С. Хантингтона, модернизация не обязательно должна сопровождаться вестернизацией. Незападные общества могут становиться современными без разрушения своей национальной культуры и замены ее западными ценностями, институтами и практикой. Модернизация укрепляет национальные культуры и уменьшает относительное могущество Запада. “Вообще, мир делается все более и более современным и все менее и менее западным", - так оценивает современные тенденции развития Хантингтон [30].

Оказавшиеся свободными от жесткой зависимости от прежних центров идеологического притяжения, суверенные государства после окончания холодной войны попали в иную систему международных координат. Новыми центрами притяжения в ней стали так называемые сердцевинные государства (core states) цивилизаций: США и ключевые страны ЕС (Франция, Германия, Великобритания) для Запада; Россия для стран восточно-христианской цивилизации; Китай для конфуцианского региона и т.д. В орбиту притяжения сердцевинных государств попадают государства-члены (member states). Например, к России в соответствии с данной логикой примыкают не только Беларусь, Молдова, Украина (с оговорками), но и члены НАТО и ЕС Греция, Болгария, Румыния, а также кандидаты на вступление в ЕС Сербия и Черногория.

Хантингтон выделяет также категорию torn states (расколотые государства). К ней американский политолог относит Турцию, Россию, Мексику, Австралию. Наша восточная соседка является не только сердцевиной православной цивилизации, но и расколотым государством. Он справедливо указывает, что старое противоречие между славянофилами и западниками с новой силой проявляется в посткоммунистической России, проходит и через правящие круги, и через общество. Первая группа державников испытывает ностальгию по прошлому величию государства и стремится к реваншу, хотя бы в рамках границ бывшего СССР. Вторая представлена узкой группой интеллектуалов и либерально мыслящих чиновников и предпринимателей, которые считают, что подлинное возрождение России возможно только на пути сближения с Западом. Прагматичная путинская администрация балансирует между этими полюсами, стремясь проводить традиционный для России петербургской эпохи курс: обеспечивать “присутствие страны в Европе, но не Европы в России" Доказательством последнего стало сворачивание демократических институтов, массовые нарушения прав человека, зажим свободы СМИ, выбор силового сценария решения чеченской проблемы, установление жесткого контроля центра над российскими регионами и т.д.

Еще одной категорией государств являются cleft countries (разделенные государства), в которых значительные группы населения принадлежат к разным культурам. Примерами такого типа государств выступают Шри-Ланка, Малайзия, Судан, Нигерия, Танзания, Филиппины, Сербия, Македония, Казахстан, Эстония, Латвия, Украина. Последний случай является показательным: демократические и европейские симпатии западной части этой страны объясняются преобладанием здесь католического и униатского населения, а пророссийские и антидемократические настроения восточной части объясняются преобладанием здесь православных жителей.

Наконец, такие страны, как Гаити в Латинской Америке или Эфиопия в Африке являются примерами одиноких стран (lone countries), которые своими культурами серьезно отличаются от соседей [31].

Стремление сердцевинных государств к установлению своей политической гегемонии в зоне культурного доминирования, а также быстрое изменение соотношения сил между Западом и Востоком в пользу последнего (экономический вызов Восточной Азии и политический вызов исламского мира) ведут к росту международной напряженности. Поскольку культурные противоречия являются более острыми, по ним труднее достичь компромиссов, чем по социально-экономическим и политическим проблемам, столкновение цивилизаций становится неизбежным. Одним из выражений этого стали так называемые межцивилизационные войны (Югославия, Нагорный Карабах, Чечня, Ливан, Судан, Шри-Ланка, Кашмир). Книга была написана до 11 сентября 2001 г. и военных конфликтов в Афганистане и Ираке.

Сравнивая концепции Фукуямы и Хантингтона, можно сказать, что каждый подход обладает своими преимуществами и недостатками. Безусловным плюсом теории Фукуямы является глубокая аргументированность позиции автора, акцент на роли человеческого фактора в процессе исторического развития, оптимистическая установка. С другой стороны, важнейшим недостатком книги Конец истории является ее историцизм, который вряд ли является приемлемым методологическим направлением как в его марксистской, так и в либеральной версии. По мнению известного философа-пост- позитивиста Карла Поппера, историцизм - это вера в существование универсального закона общественного развития, который ведет к концу истории. Данный подход, как бы он ни обосновывался с точки зрения науки, оборачивается мессианством и пророчеством [32].

На первый взгляд, теория Хантингтона является более реалистичной, несмотря на большое количество неточностей, допущенных в ней. Обращает на себя внимание то, что книга Столкновение цивилизаций (1996) находится в явном противоречии с идеями более ранней работы автора Третья волна. Демократизация в конце XX в. (1991). Значительная часть содержания Столкновения цивилизаций посвящена критике возможностей формирования универсальной либеральной цивилизации, в то время как Третья волна обращена к анализу глобального перехода к демократии стран, принадлежащих к самым разным культурам и цивилизациям.

Таким образом, можно сделать вывод об отсутствии доминирующей (mainstream) парадигмы в рамках современного цивилизационного подхода в сравнительной политологии. Трудно сказать, какая из рассмотренных теорий ближе к истине. Наверно, каждая, в том числе и изложенная С. Хантингтоном в книге Столкновение цивилизаций, отражает определенный аспект противоречивой объективной реальности. Цельная картина современного мира возникнет только в том случае, если мы будем смотреть на него сквозь разные призмы, не отбрасывая ни одну. 

<< | >>
Источник: Ровдо В.. Сравнительная политология: Учеб. пособие. В 3 ч. Ч. 1. 2007

Еще по теме Цивилизационное измерение сравнительных политических исследований:

  1. Исторический процесс
  2. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  3. БИБЛИОГРАФИЯ
  4. § 1. Пограничная безопасность: проблема формирования концептуальных основ
  5. 13.1. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА: ГОРИЗОНТЫ НОВОЙ ЛОГИКИ
  6. ИСТОРИЧЕСКОЕ САМООПРЕДЕЛЕНИЕ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКИХ НАРОДОВ В РАКУРСЕ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ П.А. Водопьянов, Ч.С. Кирвель
  7. Философские исследования в постсоветский период
  8. СТОЛКНОВЕНИЕ ОБРАЗОВ РОССИИ: ИДЕНТИЧНОСТЬ В КОНТЕКСТЕ КОНКУРИРУЮЩИХ МИФОИДЕОЛОГИЙ
  9. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  10. Глава 17 ГУМАНИТАРНОЕ СОЗНАНИЕ: ГЕОГРАФИЯ