<<
>>

Фрейя забавляется

  Вскоре после их возвращения в Лунде наступила настоящая зима. Выйдя из дома и направившись в кладовую, Гудрид увидела, что на большой, развесистой березе во дворе каждая веточка покрыта серебристым инеем.
На обратном пути Гудрид поскользнулась на замерзшей луже и вывихнула себе ногу. Сморщившись от боли, она поспешила к дому. Предстояло еще многое успеть, прежде чем они с Карлсефни отправятся в Борг.

Через два дня ее муж вместе с двенадцатью людьми ускакал со двора, оставив Гудрид одну. А она лежала в постели, ослабев от большой потери крови. Страстно ожидаемый малыш умер при родах. Сигрид считала, что теперь Гудрид вне опасности, так что Карлсефни пришлось прислушаться к советам Гуннульва о том, чтобы не дразнить короля.

Сама Сигрид была не особенно сведуща во врачебном искусстве, но все же сумела приготовить горькое снадобье, и Гудрид на несколько дней погрузилась в сон, не думая больше ни о потере ребенка, ни о Карлсефни. Сигрид поила ее этим отваром до тех пор, пока не остановилось кровотечение, и не разрешала ей вставать с постели. И потому Гудрид лежала, прислушиваясь к доносящимся со двора звукам и беспокоясь о Снорри.

Разочарование, которое она сперва испытала, лишившись возможности посетить короля, постепенно было вытеснено тревогой за сына: что будет, если Снорри вдруг умрет и у нее больше не будет детей? Не захочет ли Карлсефни развестись с ней? И если он решит сделать это, что будет с ней? Ее не оставляло чувство, что потеря младенца свидетельствует о немилости Фрейи, потому что они с Карлсефни, приехав в Лунде, ни разу не приносили жертвы старым бо

гам. И Гудрид с радостью пила горький отвар Сигрид, чтобы только забыться и не думать об этих вещах.

После отъезда Карлсефни мороз ослабел; прошло уже десять дней, и по крыше дома барабанил такой сильный дождь, что Гудрид не услышала, как вернулся Карлсефни со своей свитой.

Она лежала в постели, укрывшись одеялом. В горнице стоял полумрак, и она учила Снорри слагать рифмы. Мальчик не так-то часто позволял усадить себя рядом с матерью и приласкать себя. Вдруг они услышали, как заскрипела лестница, и на пороге появился Карлсефни, держа в руках зажженную лампу. Он сбросил с себя мокрый плащ еще внизу, но с башмаков его продолжала течь вода, а волосы и борода курчавились от влажности.

Он схватил Снорри на руки и подбросил его в воздух. Поставив сына на пол, он склонился над Гудрид, заглянул в ее заблестевшие глаза и поцеловал ее. Гудрид, вдохнув в себя свежий, знакомый запах мужа, жадно встретила его губы. Мне надо переменить обувь, чтобы не простудиться,.. — И он порылся в своем сундуке, сел на край постели и переобулся в сухое, рассказывая о поездке. Все прошло хорошо, дороги здесь надежные, безопасные... И он, и его свита были достойно приняты конунгом, и сам Олав шлет привет и пожелания скорейшего выздоровления Гудрид дочери Торбьёрна.

Карлсефни завязал наконец ремешки, попросил Снорри отнести мокрые чулки вниз, к очагу, а сам вновь склонился над Гудрид. В свете мерцающей лампы она заметила, какие у него уставшие глаза, и на лице пролегли глубокие морщины. Гудрид впервые увидела, что брови у него начали куститься, как у стареющего мужчины. Гудрид, тебя не должно огорчать, что ты осталась дома. У конунга Олава нет королевы, а потому на дворе у него плохие условия для женщин. Дружина его ни в чем не терпит недостатка, но я совершенно не представляю себе, чем бы ты занялась там, — разве что слушала бы епископа Гримкеля, когда он нашел бы для тебя свободную минутку... Кстати, Эрлинг сын Скьялги дал нам хороший совет: первое, о чем меня спросили, так это о крещении моей семьи! И король, и епископ непременно хотели узнать, как обстоит дело с новой верой в Гренландии. Я рассказал им, что Лейв намерен выстроить в Братталиде новую церковь и хочет привезти с собой из Исландии

нового священника. Когда Лейв и Торкель были в Норвегии, они произвели на короля очень хорошее впечатление, и он сказал мне, что охотно поможет им!

Гудрид улыбнулась, а Карлсефни сухо продолжал: Когда же речь зашла о том, чтобы отпустить людей в Исландию, раз уж там распространяется христианская вера, — я напомнил королю, что ты в родстве с Хьялти сыном Скегги.

Гудрид растерянно взглянула на Карлсефни и сказала: Разве тебя не беспокоит, как приживается новая вера в Исландии, Торфинн? Ты сам говорил мне, что в твоем роду издавна было много крещеных. Я хочу, чтобы новая вера укоренилась в моей стране. Так оно и будет, даже если люди еще держатся за старую веру. Но при этом я согласен с Лейвом: если норвежский король будет решать за нас, кто у нас будет священниками и епископами, то в скором времени он потребует, чтобы мы платили ему налоги. И теперь, когда я увидел новую крепость Олава и табуны, пасущиеся на его обширных лугах, у мена пропала всякая охота оплачивать его расточительность.

На мгновение он умолк, а потом сердито бросил: Первое, что я сделаю дома, так это расскажу людям, что Олав сын Харальда норовит прибрать к своим рукам торговлю с Исландией. Этому не бывать. Мы ничего не сможем поделать при таких пошлинах на корабли, и все же я напомнил королю, что если он будет повышать налоги и дальше, то вскоре все торговые шхуны из Исландии и Гренландии, минуя Норвегию, пойдут прямиком к берегам Дублина, Йорвика и Хедебю... Именно потому-то он и жаждет управлять нашими торговыми делами!

Гнев был столь несвойственен Карлсефни, что Гудрид в испуге посмотрела на него. А он, слегка улыбнувшись, погладил ее руку. В похвалу О лаву могу сказать одно: он прекрасно понимает, какие богатства ждут его на Севере и на Западе. И как говорил Эрлинг, он так же хорошо осведомлен о том, чем я занимался в последнее время: он был единственным норвежцем, помимо Эрлинга, кто расспрашивал меня о Виноградной Стране. Королю нетрудно было догадаться, что шестьдесят человек, вдали от родных берегов, ничего не сумеют поделать с превосходящей их силой противника. Король

наверняка сам уже подсчитал, во что обойдется ему отправка кораблей в Исландию или Гренландию...

На дворе запели козьи рога, созывая людей к ужину. Карлсефни поднялся, расчесал расческой волосы и бороду и добавил: Сигрид сказала мне, что, если ты надумаешь встать с постели, я должен запретить тебе это.

А если я притронусь к тебе прежде, чем ты поправишься окончательно, то она спустит меня с лестницы.

Гудрид не нашлась, что ответить, и когда Карлсефни был уже в дверях, она крикнула ему вдогонку: Понравился ли королю Олаву рысий мех, который ты привез ему в подарок?

Карлсефни вернулся к постели, позвякивая тяжелым кошелем, висящим у пояса. Я и забыл рассказать тебе об этом... Король отдал эти меха своим слугам, чтобы те подбили рысью один из его плащей. А когда я уезжал, он подарил мне чудесную галльскую уздечку и серебряные бубенчики для моего коня. А этот крест он передал в дар жене Карлсефни и родственнице Хьялти сына Скегги.

И он протянул Гудрид массивный золотой крест. На нем была высечена распятая человеческая фигура. Гудрид бережно положила крест на одеяло, затем сняла с себя цепочку с амулетом Фрейи и повесила на нее крест. Посмотрим, вместе они должны помочь нам! — довольно сказал Карлсефни и исчез в дверях. А Гудрид осторожно надела на себя цепь, взяла оставленную мужем расческу и причесалась. Внезапно она почувствовала облегчение. Приятная тяжесть двух драгоценных амулетов на шее придавали ей чувство надежности и уверенности. И если Карлсефни прав в том, что христианство победит старых богов, то следует поберечь себя. Но в то же время она не хотела отказываться от помощи Фрейи, когда будет этой ночью лежать в объятиях своего мужа!

Однако Карлсефни сдержал обещание, данное Сигрид. Он не трогал свою жену ни в первый вечер после возвращения домой, ни в последующие дни и недели. Он лишь легко целовал ее в щеку, укладываясь спать гораздо позже ее. Такая сдержанность смущала Гудрид, хотя она и понимала, что ей еще рано думать о новом ребенке,

пока она не набралась сил. А может быть, Карлсефни больше не хочет иметь с ней детей...

Близилось Рождество, и Сигрид уже пекла круглые дрожжевые печенья из чудесной английской пшеницы и ячменя, собранного детьми после уборочной страды. Каждое печенье было украшено сверху фигурками из теста: то это была свинья с поросятами, то курица с цыплятами, а то и просто яичко.

Прежде чем поставить печь печенья, Сигрид освятила очаг старым, добрым способом, и Гудрид дотронулась рукой до амулета Фрейи, висящего у нее на шее. И Фрейр, и Фрейя будут благосклонны к дому, в котором почитаются старые обычаи. Здесь не было места лицемерию, как в Элингарде. Но и христианский обычай был соблюден: на рождественский пир хозяева пригласили Эгберта-священ ника.

В первое воскресенье после Рождества пошел снег. Несколько дней подряд продолжался снегопад. И когда временами проглядывало солнышко, то все звуки на дворе казались приглушенными, доносящимися словно издалека. Слуги расчищали дорожки между домами, и Сигрид отправила детей смахнуть снег с рождественских снопов, которые были выставлены для духов земли. Она рассказала Гудрид, что Хозяин Холма, под той самой большой березой на дворе, вылизал всю миску с рождественской кашей, которую ему пожертвовали, и это хороший знак.

Благодаря толстому снежному покрову, лошади смогли дотащить до дома тяжелые бревна, ждавшие своего часа на берегу. Слуги суетились с раннего утра дотемна, а коробейники на лыжах шли от двора к двору со своим товаром, кашляя от холода, предлагая людям все, начиная от изюма и кончая шнурками для ботинок. На снегу виднелись следы разных зверей и птиц, и ежедневно Карлсефни и Гуннульв вставали на лыжи и уходили на охоту.

Глядя вслед удаляющимся к лесу фигурам, Гудрид испытывала чувство зависти. Ей никогда раньше не приходилось проводить столько времени взаперти. Когда же дети на дворе простудились и заболели, у нее прибавилось столько дел, что она и думать обо всем забыла. Оказалось, что это не простая простуда. На двор напал настоящий мор. Все начиналось как обычно, но к вечеру за столом раздался раздирающий, удушливый кашель, и Гудрид поняла, что это та же болезнь, которая унесла в могилу первенца ее родителей и от ко

торой она сама едва не погибла. Сигрид тоже поняла всю серьезность положения. Удушье погубило двух ее дочерей шесть зим назад, и теперь она выспрашивала у всех, не умер ли кто-нибудь из соседских детей.

Тяжело заболел Снорри, и его положили внизу, вместе с маленькой Альвхильд и другими больными детьми. Гудрид спала на скамье рядом с их кроватью, постоянно вставала и варила им целебные отвары, помогая Сигрид ухаживать за больными. Однажды, поздно вечером, когда Гудрид сидела, держа в своих объятиях Снорри и в отчаянии думая, как тяжело приходится исхудавшему детскому тельцу, Сигрид сказала ей: Ты искусная целительница, Гудрид. Говорили, что ты знаешь сильные заклинания и тайные руны. И теперь, когда Снорри твой заболел и маленькая Альвхильд перестала узнавать меня, тебе надо прибегнуть к старым средствам. Это останется между нами...

Гудрид даже не стала выяснять, кто болтает о ней такие вещи. Она спрятала лицо в мокрых волосиках сына и закрыла глаза, а потом ответила: Я не умею колдовать, Сигрид, поверь мне. Я знаю только те заклинания, которым научила меня моя приемная мать, и еще христианские молитвы, которые читал мне отец для спасения души. И в последние дни я так часто повторяю их, что чувствую себя совершенно измученной. Я просто спросила, — медленно произнесла Сигрид.

Гудрид прилегла на скамью, и перед ее мысленным взором пронеслись события последних лет: рождение Снорри, таинственная женщина скрелингов, опять Снорри, играющий в траве в Виноградной Стране, Снорри, ведущий за руку Альвхильд и внезапно оставшийся один...

Она открыла глаза. У детской постели стоял Эгберт-священник, а рядом с ним — Сигрид и Гуннульв. Священник поддерживал рукой маленькое тельце Альвхильд и мазал ее лоб священным елеем. Девочка уже не дышала.

Снорри и остальные дети в доме пережили мор, но все еще продолжали кашлять, и Эгберт-священник разрешил им не соблюдать пост в этом году: и дети, и взрослые должны набраться сил.

К Пасхе Гудрид чувствовала себя уже настолько окрепшей, что смогла отправиться в церковь вместе со всеми. Худое лицо Эгбер- та-священника сияло радостью, пока он совершал мессу, и прежде чем благословить свою паству, он обратился к ним на норвежском языке: Страсти Христовы обратились в нашу величайшую радость, ибо своими страданиями Он искупил наши грехи и даровал нам спасение. В этот день мы празднуем Воскресение Христово и милость Божию к людям. И когда вы покинете церковь и вернетесь к людям, которые еще не вняли Благой Вести, спросите у них, кому же они предпочитают служить — человеколюбивому Спасителю или старым мстительным богам.

Как все просто, думала Гудрид. Только почему же люди поклоняются Христу, если он не сумел отомстить за себя? А старые мстительные боги оказались так живучи? И откуда знать человеку, в чьих руках его судьба?

Наступила весна. На черной обнаженной земле лишь местами еще виднелись серые снежные пятна. В кустах чирикали воробьи, а в увядшей листве, возле березовой рощицы, дети отыскали печоноч- ницу.

Гуннульв со своими людьми готовились отправиться на охоту в далекие леса на границе со Швецией. Там должны быть куница, волк, лиса, медведь, и все они еще сохраняли зимнюю шкуру. Карлсефни принял предложение Гуннульва поохотиться вместе.

Держа на руках Снорри, Гудрид смотрела вслед охотникам: со двора потянулись верховые, вьючные лошади, собаки, направляясь вдоль Скиннерфлу. Карлсефни поцеловал ее так горячо на прощание, что сердце до сих пор учащенно билось в ее груди. Может быть, этот поцелуй был обещанием любовных утех, и когда муж ее вернется домой, он насытит ее сладостью и блаженством.

Пока Карлсефни отсутствовал, Гудрид много и подолгу спала. Она чувствовала, как сон возвращает ей силы. Смотрясь в бронзовое зеркало, она любовалась своим свежим и гладким лицом. Она много хлопотала по хозяйству и не спускала глаз со Снорри. Когда вернется Карлсефни, надо будет спросить у него, собирается ли он купить толкового раба для своего сына или же оставит няньку.

Снорри так уставал за день, что засыпал сразу же, едва Гудрид укрывала его одеялом. А однажды вечером он сел на кровати и захныкал: Мама, мой жеребец! Где мой жеребец из Братталида?

Куда бы он ни шел, везде у него была с собой деревянная лошадка, которую вырезал ему Карлсефни, возвращаясь из Виноградной Страны. К этой лошадке был приделан настоящий хвост из конского волоса жеребца, принадлежавшего Лейву сыну Эрика. Где же ты оставил его, Снорри? — спросила Гудрид. У сеновала, возле большой грязной лужи! Я играл в хёвдинга, который ехал навестить Арнкеля, а тот только что пожаловал к нам на своем корабле... А потом прозвучал рог, созывая нас в дом, и мы заторопились, и как ужасно, что я забыл коня... Я пойду и отыщу твою лошадку. И если ты уснешь, я положу ее рядом с тобой на постель.

На темном дворе не было ни души, а Гудрид казалось, что еще не поздно. Она завернулась в шаль, подождав немного, пока глаза не привыкли к темноте, а потом направилась прямиком к сеновалу, где у южной стены обычно любили играть дети. Из земли уже пробивались нежные зеленые ростки, хотя повсюду еще лежала пожухлая желтая прошлогодняя трава. Изголодавшиеся за зиму коровы протяжно мычали в загоне, разрезая весенний воздух; наверное, они почуяли молодые побеги, подумала Гудрид.

Она прошла уже половину двора, как вдруг мужская рука зажала ей рот, а вторая — вцепилась в горло. На мгновение Гудрид словно парализовало, но вслед за этим она рванулась вперед, ударив в неизвестного локтями и сильно лягнув его ногой. От боли она не помнила себя и уже начала терять сознание, как вдруг неизвестный отпустил ее так же внезапно, как и напал.

Другой человек, высокого роста, держал его за шиворот, обращаясь к нему: Ну, и что же ты скажешь в свое оправдание, Аудун? Что прикажешь передать Гуннульву и Эрику? Гуннульва и Эрика нет дома, — кисло ответил конюх Аудун. Взглянув на Гудрид, он остолбенел от ужаса. — Так ты не... И кого же ты собирался задушить, Аудун? — вновь обратился

к нему рослый мужчина и тряхнул его хорошенько. — И кто эта женщина, которую ты чуть было не лишил жизни?

Гудрид стояла, отвернувшись от обоих, и поправляла на себе платье. Аудун пробормотал: Я думал, что на этот раз расправлюсь с потаскушкой Торгунн. Она водила меня за нос всю зиму, а сама забавлялась с парнем из Опростада. Откуда же мне знать, что господа ходят по двору в такой поздний час?

В небе появилась луна, и свет ее упал на лицо Гудрид. Незнакомец, не выпуская из рук Аудуна, взглянул на женщину. Гудрид заметила, как глаза у него округлились, и внезапно сердце в ее груди радостно встрепенулось оттого, что неизвестный одобрил то, что увидел. Что мне сделать с этим негодяем? Он не причинил тебе вреда? Н-нет... не думаю, и это благодаря тебе. Отпусти его, если ты, конечно, уверен, что он не убьет скотницу Торгунн.

Получив на прощание оплеуху, Аудун был выпущен на свободу. А затем неизвестный вновь повернулся к Гудрид. Он осторожно погладил ее горло и сказал: Завтра утром оно у тебя еще поболит немного! — морщины вокруг его глаз залегли глубже, и он прибавил: — Что за дело заставило тебя выйти так поздно из дома?

Глаза Гудрид заблестели, и она выпрямилась. Я и мой муж гостим в этом доме. И я имею полное право ходить по двору, когда мне надобно. Сегодня я вышла к сеновалу, поискать там лошадку, которую забыл мой сын. Почему же ты не отправила вместо себя служанку?

Она с возмущением взглянула на него. Я долго жила в местах, где люди справляются сами, без посторонней помощи. Что же стоит взрослой женщине выйти на двор, чтобы отыскать игрушку совсем рядом с домом! И все же ты только что сама убедилась в том, что это небезопасно. И если бы здесь не оказалось этого болвана, который высматривал свою зазнобу, то я сам был бы опасен!

И он громко захохотал, а Гудрид почувствовала, что начинает дрожать. Ее спаситель схватил ее за плечи и проговорил: Подожди меня здесь. Я найду игрушку твоего сына.

Он скоро вернулся назад с деревянной лошадкой, и оба они направились к дому. У входа кто-то уже зажег факелы, словно ждали гостей, и Гудрид вспомнила, что младший брат Сигрид, купец Гуд- мунд сын Торда, прислал утром извещение о своем приезде. В красноватом свете факелов она заметила, что у незнакомца такие же широкие скулы, как у Сигрид, и короткий прямой нос, а большие карие глаза лучились весельем. В замешательстве она произнесла:

, — Вероятно, я обязана своим спасением Гудмунду сыну Торда.

Тот остановился, снял кожаную шапку и прижал ее к груди. Хотел бы я столь же быстро угадывать имена!

Покраснев, Гудрид ответила: Меня зовут Гудрид дочь Торбьёрна. Мой муж сейчас охотится вместе с Гуннульвом и его людьми, но через несколько дней они должны вернуться домой. Ты, наверное, не знаешь о том, что Эрик — в дружине короля Олава? Нет, я не знал об этом.

Они вошли в дом, и Гудмунда окружили племянники и племянницы, а Сигрид бросилась ему на шею. Привязав лошадей, его дружина разместилась около очага, и сам Гудмунд устроился здесь же, с благодарностью приняв из рук Сигрид кружку с пивом. Хорошо же погостить у тебя, сестрица. Пожалуй, у тебя еще более шумно, чем в пивной Йорвика! Не в обиду будь сказано тебе и твоим малышам! Но кажется, кто-то отсутствует: что, маленькая Альвхильд уже улеглась спать? Альвхильд умерла-этой зимой, — сказала Сигрид. — Нам очень не хватает ее. Эгберт-священник говорит, что Господь дал — Господь и взял... И люди говорят тоже, что чему быть, того не миновать.

Гудмунд умолк ненадолго, глядя на огонь, а потом молвил: Я не знал в точности, вскрылся ли лед на реке в Скиннерфлу, и потому мы оставили свой корабль в низовье. Мне надо будет вернуться туда через пару дней и забрать его. Здесь есть где поставить твой корабль, — уверила его Сигрид. — Тем более что и Гуннульв, и Карлсефни отсутствуют, и корабли их вытащены на берег.

Гудмунд встрепенулся. Карлсефни? Торфинн из Скага-Фьорда... Ты его имеешь в

виду? В Тунсберге люди говорили, что он путешествует по Норвегии с таким ценным грузом, привезенным из Винланда и Гренландии, что ничего подобного в этих краях и не видывали. Спроси об этом Гудрид, — кивнула в ее сторону Сигрид. — Она жена Карлсефни и была вместе с ним во всех его странствиях.

Гудмунд улыбнулся. У меня к тебе много вопросов, Гудрид, если ты пожелаешь ответить на них.

Гудрид встала. К горлу подкатил камок, и колени ее вдруг задрожали. Учтивым тоном она произнесла: Пожалуй, лучше будет, если ты задашь эти вопросы моему мужу. А я ухожу к себе, спокойной ночи.

Гудмунд отложил дела с кораблем на несколько дней. Выйдя на двор, он в первое же утро подошел к Гудрид, которая развешивала на кустах можжевельника выстиранное белье, приглядывая за Снорри, играющим с остальными детьми у сеновала. Ее забавляло, что норвежские дети, играя в хозяйский двор, изображали домашних животных еловыми шишками, тогда как дети в Исландии и Гренландии обычно использовали ракушки.

Она была так поглощена своими мыслями, думая, помнит ли Снорри о том, как он играл на берегу Виноградной Страны с шишками, что даже не заметила Гудмунд а, который приблизился к ней. От неожиданности она чуть не уронила белье, когда услышала за спиной его голос: Нетрудно догадаться, который из этих детей твой! Ты так думаешь? Нам чаще всего говорят, что Снорри похож на своего отца. В этом я ничего не понимаю. Но я узнал его деревянную лошадку.

Гудрид улыбнулась. Гудмунд принадлежал к тому типу мужчин, которые любят развлекать женщин веселой болтовней. Она направилась к дому, где стирала, добродушно ответив ему: Я хочу рассказать Снорри, кто именно нашел его лошадь. Ему следовало бы поблагодарить тебя за это. Его матери неплохо было бы завести себе прислугу... Вчера вечером мы как раз обсуждали это...

Разве? Да. И вот теперь ты снова возишься сама с бельем, словно ты владеешь лишь маленьким домом и двумя козами. Но у нас с Карлсефни все слуги — мужчины. Неужели ты думаешь, что я вручу им стиральную доску и заставлю заниматься женским делом? Или начну командовать служанками твоей сестры, как своими собственными?

Лицо Гудмунда приняло серьезный вид, и он упрямо сказал: Значит, твой муж не понимает, что приличествует его жене.

Гудрид рассердилась. Мой муж прекрасно знает, что делает. И я полагаю, что важнее не то, кто делает эту работу, а то, что она сделана. У нас были слуги и в Гренландии, и в Виноградной Стране, но мы никогда не заставляли их делать то, с чем могли справиться сами. И теперь, когда мы в гостях, я сама забочусь о своей семье, и мне все равно, что ты думаешь об этом. Ты не мой муж! Нет, — сказал Гудмунд, — я не твой муж. И мне очень жаль, потому что ты первая женщина в моей жизни, с которой мне есть о чем поговорить.

Гудрид поняла, что разговор вновь принял опасный оборот. Как... у тебя нет жены, Гудмунд? Нет, — коротко ответил он. — Я живу на свете тридцать три зимы. И собираюсь прожить еще столько же, прежде чем буду в состоянии выслушивать дни напролет болтовню о маслобойке и жалобы на соседей. Ну, жаловаться любят не только женщины, — ответила ему Гудрид и скрылась в доме.

Днем он снова искал с ней встречи: его интересовали Виноградная Страна, Гренландия, Исландия. Гудмунд тоже много странствовал и хорошо знал края от Альдейгьюборга на востоке до Дублина на западе, а также все норвежское побережье вплоть до Халогаланда. Но с Исландией ему торговать еще не приходилось.

Гудрид сидела за пряжей и описывала Гудмунду три страны, в которых жила прежде. Рядом с ними сидела не менее любопытная Сигрид. Воспоминания прошлого оживали перед Гудрид. Перед ней вновь стояли дома в Виноградной Стране, и она мысленно переносилась из Бревенного Мыса в Братталид. И даже девичьи воспомина

ния об Исландии всплыли в ее рассказе. Она словно вынимала из сундука один ковер за другим. По Исландии путешествовать куда легче, чем по Норвегии, — говорила она. — Деревьев там не много, и они не такие высокие, а потому всегда видно, куда держать путь. Здесь я всегда боюсь заблудиться. И хотя я часто бывала в нашей церкви, я не уверена, найду ли я туда дорогу одна!

За рассказом она вдруг почувствовала неодолимую тоску по собственному дому. Как давно это было — когда она была сама себе хозяйка: ехала, куда хотела, решала, что делать, не волновалась каждую минуту о Снорри.

Гудрид рассказала Снорри, что это Гудмунд сын Торда нашел его братталидскую лошадку, и на следующее утро мальчик чинно подошел к Гудмунду, завтракавшему за столом. Снорри протянул ему две большие шишки и серьезно произнес: Благодарю тебя за то, что ты нашел моего жеребца, Гудмунд сын Торда. Прими от меня в подарок эти шишки.

Гудмунд взял шишки, пожал Снорри руку и столь же серьезно ответил: Когда я был маленьким, я никогда не видел таких больших шишек. Спасибо тебе, дружок. Надеюсь, с твоим жеребцом все в порядке.

И Гудрид, и Гудмунд заметили то восхищение, с которым Снорри относился теперь к своему благодетелю. Люди на дворе увидели, как Снорри идет следом за Гудмундом к берегу, не догадываясь о том, что сам Гудмунд не обратил на это никакого внимания. Как сказал он сам позднее, он не ггривык следить за детьми. Гудмунд стоял, проверяя рыболовную снасть Гуннульва, предназначенную для ловли щук, как вдруг услышал у себя за спиной всплеск воды и детский крик. Выскочив из лодочного сарая, он увидел, что Снорри барахтается в ледяной воде, и вытащил его на берег. Все произошло мгновенно.

Заглядывая в обветренное, загорелое лицо Гудмунд а с насмешливыми карими глазами, Гудрид попросила его: Переоденься в сухое, Гудмунд. И я, и Снорри бесконечно благодарны тебе.

Позади нее у очага, на приличном расстоянии, сидел Снорри, укутанный в одеяла. Оттуда зазвучал детский голосок:

Я собирался приготовить для тебя лодку, Гудмунд сын Торда. Теперь я твой слуга, и я знал, что ты собрался ловить рыбу. Очевидно, это было самым коротким служением на дворе, — пробормотала Сигрид и протянула брату узел с сухой одеждой. — Посмотри-ка, эти вещи Гуннульва будут тебе впору. Ведь твоя одежда все еще остается на корабле. Так значит, ты сам сказал Снорри, что решил порыбачить? Ни о чем я с ним не говорил! Я думал, что он остался поиграть с твоими малышами.

Гудрид внимательно посмотрела на сына. Ей очень не хотелось, чтобы в нем пробудился дар ясновидения. Слишком много бед и ответственности несет с собой этот дар.

Гудрид сказала Сигрид, что выстирает одежду Гудмунда: ведь он промок по вине ее Снорри. На следующий день вещи были уже сухими и чистыми, и она заштопала небольшие дырочки, разгладила одежду и пошла через двор отнести ее на чердак, который Гудмунд делил со своими людьми. Гудрид слышала, что сам Гудмунд собирался с утра отправиться в лес, расставить ловушки, а потому она безбоязненно поднялась на чердак и собиралась уже положить вещи на постель, как вдруг услышала из противоположного конца комнатки приглушенный смех.

Она резко обернулась. Свет из чердачного окошка падал прямо на Гудмунда сына Торда, стоявшего в чем мать родила. В одной руке у него было полотенце, в другой — миска для умывания с красноватой водой. Гудрид в испуге уставилась на кровоточащую царапину, тянувшуюся от паха до пояса, и ей бросилось в глаза, что Гудмунд находится в возбужденном состоянии. Она отпрянула к кровати и смущенно проговорила: Вот... здесь твои вещи, Гудмунд... Я их выстирала. />Гудмунд широко улыбался. Я вижу, в этом доме даже и просить ни о чем не нужно. Не успел я надеть на себя одежду Гуннульва, как мне уже несут мои собственные вещи — сухие и заштопанные... И принесла их та, о которой я только что думал!

Гудмунд говорил, приближаясь к кровати: он взял свои штаны и натянул их на себя. Мягкая шерсть обрисовывала контуры его возбу

жденного естества, и Гудрид ощутила, как в ней поднимается горячая волна желания. Она судорожно вздохнула и посмотрела прямо в лицо Гудмунду. Я вижу, ты поранился... У меня есть хорошая мазь, если тебе понадобится... А также тому, с кем ты бился...

Карие глаза померкли, но Гудмунд продолжал сохранять дразнящий вид. Боролся я с веткой, и с ней-то как раз ничего не случилось: она просто не хотела стоять как надо в той ловушке для лисиц, которую придумал Хальвор. А тут я подвернулся. А кто для меня лучшее лекарство — ты, наверное, угадала!

Он стоял так близко, что Гудрид ощущала тепло, исходящее от его тела. Гудмунд схватил ее руку и прижал к своей груди. Но она отдернула руку, будто обожглась; мысли вихрем закружились в ее голове... Гудрун дочь Освивра, Турид Златокожая, Ислейв Красавчик и Харальд Конская Грива — их страсть принесла им одни только беды! И если сейчас она уступит своей страсти, то и ей не миновать несчастья.

Бывают, конечно же, замужние женщины, которые идут на поводу у своих желаний и не заботятся о чистоте брачного ложа. И мужчины тоже спят, с кем захотят, пока не попадется им навстречу свободная женщина, отец и братья которой способны отомстить за нее, или же не найдется муж, который постоит за свою жену. Гудрид просто всегда знала, что ей не надо беспокоиться на этот счет. С тех пор, как она вышла замуж, они с мужем в радости делили жизнь. Она любит Карлсефни, в смятении подумала она, любит его тело, его ласки, его голос. Ощущая на себе дразнящий, жадный взгляд Гудмунд а, она внезапно поняла, что если бы она оставалась женой Торстейна сына Эрика, то ей было бы не понять, что значит вести себя, словно весенний ручей, и что значит желание Гудмунд а, сила его притягательности. А он... он, скорее всего, понимал, что ей ведома страсть, что она умеет прикасаться губами к горячему и сильному мужскому телу...

Гудрид сглотнула и твердо произнесла: Кажется, ветка прихлопнула тебя по голове, Гудмунд! Я пойду и приготовлю тебе снадобье. Захвати с собой порванную одежду, я починю ее.

Пока она спускалась по лестнице, вдогонку ей летел добродушный смех.

В тот день, когда Гудмунд со своей свитой должны были отправиться за кораблем, Гуннульв с Карлсефни уже находились на пути к дому. На прощание Гудмунд взял Гудрид за руку и тихо сказал: Хорошо, что меня не будет несколько дней. Даже не знаю, что для меня больнее — видеть твоего мужа или знать, что ты его жена.

Гудрид испытала облегчение, глядя вслед удаляющемуся Гудмун- ду. И пока они вместе с Сигрид и остальными стояли на дворе и махали отъезжающим, она думала об одном Карлсефни и о том, что он не дотрагивался до нее вот уже несколько месяцев.

А ночью ей приснилось, что у нее чешется бедро. Во сне она подняла юбку, чтобы посмотреть, что там такое, и увидела, что прямо сквозь нежную кожу пророс цветок ложечницы. Он уже распустился, сияя белыми цветами, а корни его были собраны в маленькое колечко. Гудрид дернула за цветок, приготовившись испытать боль, но цветок не поддался, а в ней самой только поднялось блаженство. Когда на следующее утро она проснулась, ее грезы все еще стояли перед ней, и она внимательно осмотрела свое бедро. Оно было белым и гладким, но на груди остался красноватый след от амулета Фрейи.

Вернувшись домой, охотники радовались удачной охоте и, проголодавшись, набросились на еду, так что Карлсефни и Гудрид оказались наедине уже поздно вечером. Пахло нагретой солнцем смолой, будто на корабле, а маленькое окошко было распахнуто настежь, и через него в комнату проникали ночные звуки, смешиваясь с нежным ароматом цветов. Гудрид чувствовала себя молодой, счастливой, манящей, оказавшись в объятиях Карлсефни.

А на рассвете ей вновь приснилось, что на ее теле вырос цветок ложечницы. Но теперь он казался увядшим, и когда она легонько дернула его, корни сразу же поддались, а на месте растения остался слабый, красноватый след, как от укуса.

<< | >>
Источник: Кирстен А. Сивер. Сага о Гудрид По следам Лейва Счастливого. 1996

Еще по теме Фрейя забавляется:

  1. ПРАЗДНИКИ И ЗРЕЛИЩА В РИМЕ
  2. Фрейя забавляется