<<
>>

Раговор наедине

  Ледяной ветер налетел на корабль с севера, когда «Рассекающий волны» шел вдоль восточных фьордов. Карлсефни, посоветовавшись с командой, решил, что будет гораздо опаснее приставать к негостеприимным берегам, и вместо этого зарифил парус и продолжал ид ти в открытом море, держась как можно дальше от суши и борясь с ветром и волнами.

Даже Снорри понял, что не следует бегать по палубе, а потому не роптал, когда мать привязала его веревкой к своей талии. Чтобы отвлечь сына, Гудрид рассказывала ему о далеких землях, в которых он побывал «совсем маленьким мальчиком», о скрелингах и о красивой, богатой стране на западе. Она смотрела в сияющие глазки сына и радостно думала о том, что будучи женой Карлсефни, она немало повидала в своей жизни.

Всякий раз, когда кто-то из команды оглядывался на Гудрид, они смущенно улыбались, и они подмигивали друг другу, словно этот ураганный ветер был им нипочем. А люди, вычерпывающие воду, распевали песни, и Гудрид чувствовала себя столь уверенно, что не торопилась сойти на сушу. Нет, корабль напоминал ей большого коня, который обязательно привезет ее домой.

На третий день ветер спал. Люди с радостью встретили приказ поднять паруса. И когда наконец Карлсефни убедился в том, что на корабле все в порядке, он передал штурвал Эйндриди, а сам подошел к Гудрид со Снорри. Он положил голову жене на колени, и она, вынув частую расческу, принялась расчесывать его спутанные, просоленные, поседевшие волосы. Гм-мм... — он взглянул на нее глазами, покрасневшими от усталости, и слабо улыбнулся, а потом повернул лицо к солнцу, закрыл глаза и вытянулся.

Хорошо, что люди на борту не унывают, — сказала ему Гудрид, распутывая руками колтун на голове. Ты ведь знаешь, что говорят о коне, несущемся к дому! Я знаю этот берег как свои пять пальцев, словно я у себя в саду, и остальные могут сказать то же самое. Здесь мы рыбачили еще мальчишками, а потом уже, повзрослев, стали купцами.

Следующим будет Вопна-фь- орд, за ним ты увидишь Баккефлу и Длинный Мыс. А потом сразу же начинается Осотовый Фьорд, где когда-то поселился один из предков моей матери...

Исхудавшее, заострившееся лицо Карлсефни разгладилось, и он уснул. А Гудрид рассеянно думала, что означает подрагивание в ее утробе: может, это их младенец восстает против того, что тяжелая голова отца покоится на ее коленях. Потом она обратила внимание на то, что Снорри уже устал оставаться в одиночестве. Он стоял и звал Пекку Плосконосого, который возился с грузом на палубе. Гудрид ужаснулась, увидев, что строп на мачте ослабел и вот-вот оторвется от поручней. Строп болтается, берегись, Пекка! — закричала она.

Карлсефни вскочил на ноги как раз в тот момент, когда тяжелый

строп выбросил Пекку Плосконосого за борт, прежде чем тот успел отойти от большого тюка, а потом начал раскачиваться туда-обрат- но, угрожающе нависая над палубой.

Эйндриди в мгновение ока повернул корабль против ветра, и люди успели закрепить строп. Но тот со всей своей тяжестью ударил еще одного из команды и сломал ему руку. Карлсефни бросился к штурвалу и круто развернул тяжело нагруженный корабль к тому месту, где волнующееся, темно-зеленое море поглотило его вольноотпущенника. Но Пекки нигде не было видно. Карлсефни прочитал над погибшим молитву и взял курс к целинной полоске суши на северо-западе.

Когда «Рассекающий волны» входил в широкое устье Скага-фьорда, навстречу ему выплыли самые различные суда. Далеко над водой в тихий летний день разносились приветственные крики. А на берегу блеяли овцы и лаяли собаки. Когда Карлсефни миновал скалистый остров, который назывался Перешеечным — блеяние перепуганных овец на борту корабля спугнуло целую стаю морских птиц.

Как же удается переправлять овец на Перешеечный Остров? — спросила Гудрид, глядя в сторону пастбищ, приютившихся на этой темной, скалистой земле. Вокруг острова было затишье. Их просто поднимают туда, наверх, а домой часто привозят уже убоину, — ответил ей Карсефни.

— И овцы здесь хорошо нагуливают жирок. Некоторые из богатых бондов в округе владеют общим правом на пользование этими пастбищами и следят, чтобы оно не нарушалось. — Он показал на фьорд. — Видишь, Скага-фьорд тянется с севера на юг. И летом, во время солнцестояния ты увидишь солнце прямо в проходе фьорда, тогда как зимой там же загорится северное сияние. Вон на той стороне фьорда виднеется пар от горячих источников Рейкера, а в долине их еще больше. А там, на другой стороне, лежит Хов, где живет мой родич Халльдор. Отсюда нашей усадьбы еще не видно, потому что между ней и фьордом пролегает возвышенность.

Небо заволокло тучами, и на восточную сторону фьорда упала тень, играя в прятки с заснеженными горными вершинами, окаймляющими широкую долину фьорда. Повсюду стояли березовые рощи, то там, то сям краснели рябины. Это была тихая, плодородная земля.

Карлсефни спустил трап, и Гудрид поставила Снорри на тюк, чтобы он смог увидеть всадников, скачущих вдоль берега. Конская сбруя и оружие поблескивали в косых лучах солнца. После долгого пребывания в море Гудрид была переполнена новыми впечатлениями.

И пока Карлсефни бросал якорь, к «Рассекащему волны» подплыла разноцветная шестивесельная лодка, и крепко сбитый, седеющий воин выкрикнул имя Карлсефни. Оттар сын Вемунда! — ответил ему Карлсефни. — Теперь я вижу, что оказался дома. Гудрид, это надсмотрщик на Рябиновом Хуторе, который научил меня всему, что я теперь умею. И все равно мне с ним не сравниться.

Оттар снял с себя мягкую фетровую шапку, приветствуя гостей, но суровое выражение его лица не смягчилось, когда он услышал похвалы Карлсефни. Что с тобой? — спросил Карлсефни. — Уж не болен ли ты? Или у тебя плохие вести о моей матери и нашей усадьбе? Спасибо тебе, Торфинн, я здоров, и на Рябиновом Хуторе ничего не изменилось. Торунн дочь Торбранда выслала меня вперед,

чтобы поприветствовать тебя и спросить, не может ли она поговорить с тобой наедине. Вот как? Ну что же, поговорим! — беспечно ответил Карлсефни.

— Но сперва ей следует познакомиться с Гудрид и нашим сыном. Ты готова, Гудрид? Эйндриди, спусти в лодку седло Гудрид, и еще уздечку с бубенчиками, которую мне подарил король Олав.

На берегу их поджидали кони с лоснящимися боками, и Карлсефни выбрал для Гудрид гнедую кобылку и самолично оседлал ее, а потом уже отошел к своему жеребцу. Карлсефни был так весел и счастлив, что Гудрид на некоторое время и думать забыла о странной просьбе его матери. Надсмотрщик Оттар помог ей сесть на кобылу, и она улыбнулась ему, запахивая плащ. Спасибо тебе за прием, Оттар! Никогда не встречала более радушного гостеприимства. Будем надеяться, что так будет продолжаться и дальше, — ответил он и протянул ей вожжи.

Карлсефни поехал впереди, посадив Снорри в свое седло. Из домов выходили люди, махая прибывшим и выкрикивая приветствия, и Гудрид махала им в ответ. По обе стороны дороги пасся тучный скот, а через некоторое время до них донесся такой вкусный запах вареного мяса, что у Гудрид слюнки потекли при одной только мысли о горячей еде. Ее свекровь, конечно же, знала об их приезде, и потому она позаботилась о достойной встрече своего единственного сына.

Когда они въехали на двор Рябинового Хутора, на пороге их ждала высокая, седая женщина, одетая в черное. На ней была украшенная каменьями цепь, на которой висели нож и швейные принадлежности. Она стояла, держась прямо, спокойно, словно стройная мачта. Карлсефни опустил Снорри на землю и отдал поводья слуге. Затем он повернулся к Гудрид и помог ей сойти на землю столь учтиво, словно она была сама королевская дочь. Он подвел жену и ребенка к старой женщине, обнял и поцеловал ее. Оба они были почти одного роста. Мама, это моя жена, Гудрид дочь Торбьёрна, и наш сын Снорри. Подумать только. И где ты нашел их? — спросила Торунн ледяным тоном, прикоснувшись губами к щеке своего сына.

Гудрид сделала шаг назад, словно Торунн ударила ее, но Карлсефни крепко держал ее за руку, не выпуская также и Снорри.

Подойди поцелуй бабушку, Снорри.

Снорри послушно вышел вперед и чмокнул ее в морщинистую щеку. А потом показал загорелой ручкой на роскошную цепь Торунн и серьезно сказал: Бабушка, за такую цепь ты можешь купить себе в Нидаросе сколько угодно котят.

Уголки рта у Торунн дрогнули, и она подозвала к себе толстую молодую служанку. Если ты любишь котят, Снорри, Ауд Толстушка поведет тебя на склад шерсти и покажет, сколько у нас их там.

Снорри охотно ушел вместе с Ауд, и за ними побежали другие дети. А Карлсефни сказал: Нам есть что рассказать друг другу, мама. Во всяком случае, ты получила от меня известие о том, что я женился в Братталиде, в Гренландии, на Гудрид? Я слышала, что мой сын женился на женщине из рода рабов, у которой нет ни имени, ни богатства. Это она и есть?

Глаза Карлсефни сузились, и он еще крепче сжал руку Гудрид, но голос его звучал по-прежнему спокойно, когда он ответил: Гудрид родила мне Снорри и ждет еще ребенка. И я счастлив со своей женой. Гудрид обладает всеми качествами для того, чтобы стать хозяйкой в моей усадьбе.

К Гудрид вернулось мужество, и она посмотрела прямо в глаза Торунн и тихо, но твердо проговорила: Если нам и дальше будет сопутствовать удача, то ты еще долго будешь оставаться хозяйкой в доме. А я буду помогать тебе. Вот как, — усмехнулась Торунн и посмотрела поверх головы Гудрид — У нас не принято заставлять своих гостей работать.

На пиру у Торунн, устроенном в честь гостей, было все, что Гудрид уже успела попробовать в Норвегии, но обильное угощение застревало у нее в горле. Она сидела на почетном месте, рядом с Карлсефни, а слева от своего сына восседала Торунн. Гудрид охватывала то злость, то презрение к своей новой свекрови. Карлсефни рассказывал об их путешествиях, а ей хотелось больше всего плакать, свернуться клубочком на постели и уснуть, уснуть...

Как ни странно, желание Гудрид исполнилось, и на следующее

утро сс никто не разбудил. Проснувшись в полутемной спальне, она начала припоминать, где она находится, силясь угадать, который час.

Место Карлсефни было пустым, и в доме не было слышно ни звука: будто бы слуги с утра не хлопотали по хозяйству, разжигая очаг и ставя варить на огонь котелки с кашей. Гудрид перевесила ноги через кровать, как вдруг до нее донесся сухой голос Торунн. Свекровь была в соседней комнате, через стенку: Итак, ты хочешь сказать, Торфинн, что ты, потомок королевы Ауд Мудрой, взял себе в жены женщину, в роду которой был раб Ауд, которого она привезла с собой в Исландию? И это ты, который мог бы жениться на любой дочери исландского богача! А когда я думаю о тех дворах, которые были отданы в приданое за те годы, что ты отсутствовал дома, у меня просто руки опускаются.

Карлсефни спокойно отвечал ей: По линии матери Гудрид состоит в родстве с самыми знатными родами в Исландии и Гренландии. И потом, говорили, что раб Вивиль родился в Англии, и там он был высокого происхождения. А его потомки оставили после себя добрую память. Когда мы были в Норвегии, многие люди еще помнили отца Гудрид. Да и твои братья считают, что он был достойным человеком. Я никогда не прислушиваюсь к тому, что говорят мои братья, — коротко ответила Торунн. — Могу биться об заклад, что Торлейв Ким- би по-прежнему глупец, а Снорри никогда уже не разбогатеет. Сын Снорри Годи женат на двоюродной сестре Гудрид. Ты считаешь, что Снорри Годи тоже глупец? К тому же тебе следует знать, что приданое Гудрид состояло из двух отличных дворов и денег за морской корабль. И где теперь эти дворы? Тебе-то что за польза от них? Мы продали владения Гудрид Лейву сыну Эрика, прежде чем уехать из Гренландии. И многие богатства на борту «Рассекающего волны» принадлежат именно ей. Мы вместе решаем, как использовать их.

Пока двое разговаривали, Гудрид поспешно оделась и вбежала к ним в комнату, побледнев от волнения. Но голос ее звучал твердо, когда, она произнесла: Я не знала, что у тебя так много вопросов, Торунн. И тебе следовало бы задать их мне.

Торунн выпрямилась и поднялась со своего места. Я хочу знать то, что мне положено.

Карлсефни подождал, пока за его матерью закрылась дверь, и повернулся к Гудрид. Вид у него был раздраженный и усталый. Я пошлю Эйндриди в Хов, чтобы узнать, не сможет ли Халль- дор пригласить к себе Торунн. Он ведь мой должник с тех пор, как я встал на его сторону, когда он требовал у братьев своей жены ее долю наследства, и мать моя всегда ладила и с ним, и с Тордис. Впервые в жизни я встречаю такую недоброжелательность, — медленно проговорила Гудрид. — Нескладно начинается наша жизнь в твоем доме. Мать всегда была такой, — ответил Карлсефни, — Дело не в тебе или ком-то другом. Мне просто не хочется ссор в моем доме: только этого мне теперь и недоставало. Много времени будет занимать торговля товаром, который мы привезли из Норвегии, и к тому же на Рябиновом Хуторе есть к чему приложить руки. А когда сама Торунн поймет, что нам нечего делить, она вернется, и ты будешь вести хозяйство самостоятельно: слуги у тебя здесь будут хорошие.

Все произошло так, как хотел Карлсефни. Он предложил матери погостить у родичей таким образом, словно это была ее идея, и она отправилась в Хов верхом, со слугами и подарками. А Гудрид наблюдала, как удаляется маленькая свита, спускаясь по берегу вниз, к первому броду, и испытывала не столько облегчение, сколько печаль.

У Снорри до сих пор еще не было воспитателя; за ним присматривала Ауд Толстушка, и все на дворе знали, что мальчик не боится воды. Большинство рабов и прислуги в усадьбе служили своим хозяевам с давних пор и трудились на совесть, как и говорил Карлсефни, и экономка Эльфрид тотчас же подчинилась новой хозяйке, беспрекословно отдав ей все ключи, которые Торунн, в знак немого протеста против жены Карлсефни, вручила старой служанке. Хорошо, когда в доме молодая и рачительная хозяйка! — прибавила при этом Эльфрид. — А то нас маловато. К тому же первые бродяги обычно в это время и шатаются по округе, проходя к нам через Ванскард, ища себе пропитания по дворам.

Пару дней спустя Гудрид заметила нескольких человек, двигающихся вдоль реки прямо к Рябиновому Хутору. Давненько она не

видывала подобного сорта людей, и все же сразу угадала, кто они, посмотрев на их рваные котомки и нетвердую походку. В ушах у нее раздался голос приемной матери: У таких бродяг водятся и вши, и блохи, а потому не клади их спать в своем доме. Проводи лучше их на сеновал, да прикажи сторожу следить за ними, чтобы они ненароком не подожгли чего и не украли из кладовой съестные припасы. Вымой за ними посуду хорошенько, да расспроси их обо всех последних новостях...

Эльфрид владела искусством общения с гостями, и у них очень скоро развязался язык. К тому же она умела сообщить им такие сведения, которые была бы желательно разнести по всей округе. Эльфрид поставила перед шестью парами голодных глаз большую миску моховой каши с ячменем, и, улыбнувшись, заметила им, что это их обычная пища в доме, когда хозяин возвращается домой после того, как наторговал себе с прибылью товаров в таких местах, где мало кто бывал.

Тощий мужчина с посиневшими губами, который считался предводителем, запихнул в рот большой кусок вяленой рыбы и проговорил: Я, Эльфрид, доходил до Льяскуга с тех пор, как ты в последний раз видела меня в Скага-Фьорде! Много людей скрывается в тех местах, и такие, как мы, всего лишь капля в том море, видишь ли. И разбойник Греттир сын Асмунда всегда может рассчитывать там на еду и ночлег; а еще Торкель сын Эйольва жил там, пока не женился на Гудрун дочери Освивра со Священной Горы... Ты что же, и Греттира встречал? Нет, — ответил старик, насаживая на нож кусок копченого тупика. — И не жалею об этом. Я шел совсем один в Свиневан, готовясь уже увидеться там с кем-нибудь, кто объявлен вне закона. А люди эти берут себе все, что придется им по вкусу. И бонды в долине уже было поймали Греттира и собирались его повесить, но тут им на головы свалилась Торбьёрг Толстушка и заставила отпустить его, потому что он ее родич. Так что сама видишь, что получается, когда мужчины не могут совладать со своими женщинами.

И он покачал головой, приняв понимающий вид, а потом взял жирный кусок форели с блюда, протянутого ему Гудрид. Затем хозяйка предложила блюдо молчаливой, однорукой женщине по имени

Хельга. Кожа сс задубела, но было видно, что она еще молода. Руку ей отрубил ее парень, когда она пыталась остановить драку, как рассказывала Эльфрид. Ее суженый был убит в той самой стычке, и с тех пор бонды в ее родных местах каждую зиму давали ей ночлег. Гудрид думала, что она сама не смогла бы принять такую помощь, даже если бы оказалась в сходном положении.

Когда вечером Гудрид рассказала Карлсефни все новости, он улыбнулся и сказал ей: Похоже, от этих бродяг ты узнала гораздо больше, чем я на прошлой неделе, на осеннем тинге на Мысе Цапли. Хотел бы я посмотреть на Торбьёрг Толстушку, которая вызволила Греттира! Если бы у Кьяртана была такая же сестрица, он до сих пор оставался бы к живых... И все же будь осторожна, Гудрид, и не доверяй всякому, кто пожалует к нам на двор. Сюда может забрести и сам Греттир или какой-нибудь другой опасный бродяга. Если же кто-то будет искать работу, посылай его сразу к Оттару или ко мне.

Гудрид согласно кивнула мужу, пытаясь найти удобное положение в постели. Крупный же у них будет ребенок, думала она, теперь ей было тяжело даже стоять у ткацкого станка. Карлсефни обнял ее, и она забыла об усталости. Она так редко видела его, с тех пор как они приехали в Исландию, а теперь он еще отослал своих людей на ловлю трески в Островном Фьорде и на выпас овец в горах, и сам еле управлялся по хозяйству.

Закат солнца медленно перемещался к югу, и дни становились все короче. Вершины фьорда отбрасывали длинные тени, и приходящие с гор люди жаловались на холод и снег. Карлсефни вытащил «Рассекающего волны» на сушу, приготовив корабль к зиме, а вскоре они с Гудрид отправились на Воздвижение в Хов, где Халльдор представил им своего домашнего священника — худощавого, бледного крестьянского сына.

Было ясное морозное утро, когда они тронулись со двора, но к середине дня так разогрело, что Гудрид нарадоваться не могла, сидя в седле и отдыхая от работы. Она напрочь забыла о том, что ей вновь предстоит оказаться лицом к лицу со свекровью, причем впервые после того, как Торунн уехала из дома. Гудрид уже привыкла к большим, просторным домам на Рябиновом Хуторе, так что не удивилась

Хову, стоящему на берегу фьорда. Все здесь свидетельствовало о богатстве хёвдинга Халльдора — и толстый слой дерна, которым заботливо были обложены стены построек, и искусно вырезанные коньки крыш. В красиво убранном к празднику зале стояла старая Торунн вместе с женой Халльдора и встречала гостей. Похоже, ей здесь жилось славно, и она милостиво кивнула Гудрид, спросив о Снорри. Снорри скучает по бабушке, — ответила ей Гудрид.

Они оставались в Хове три дня. Новоиспеченный священник был еще неопытен и медленно, смущенно говорил о христианстве, а Гудрид думала, что она, прожив год в Норвегии, разбирается в этом получше его. Во время мессы она рассеянно думала о своем.

Церковь Халльдора была не больше Тьодхильдовой, и в ней еще пахло свежим деревом. Ряса священника была из грубого сукна, не похожая на тонкое, черное одеяние Эгберта. Нечего было и сравнивать аскетический, серьезный облик старого священника с бледным и испуганным юношеским выражением лица новичка. И Гудрид думала, как же священник Халльдора сумеет ответить на ее вопросы о грехе. Если, конечно, же, у нее вообще найдется время поразмыслить о подобных вещах! Ей помогали по хозяйству, но предстояло много хлопот с новым ребенком...

Под невнятное бормотание священника она уносилась мыслями к крохотному тельцу, которое уже жило в ней, и рука ее искала на груди крест и амулет Фрейи. Приятная тяжесть этих священных предметов давала ей опору и утешение, которые она искала в церкви.

Она знала, что беременность красит ее, делает дородной, и она грелась в лучах дружелюбия, которым одаривали ее хозяева и другие гости. Только старая Торунн не обмолвилась с ней ни словом.

Пришла пора уезжать домой, и жена Халльдора, нежно поцеловав Гудрид, сказала ей: Мне кажется, ты угадываешь мысли других, потому что ты всегда поступаешь так, как мне этого хочется! Рада была угодить тебе, — весело произнесла Гудрид и повернулась к свекрови, чтобы попрощаться с ней.

Она ждала, что Торунн, как обычно, подставит для поцелуя свою

щеку, глядя в сторону, но та сама поцеловала невестку и протянула ей узелок с одеждой: Если Снорри будет расти так же быстро, как и его отец в этом возрасте, то ему понадобится обновка.

Через открытую дверь просачивался свет, и Гудрид увидела красное детское платье из прекрасной тонкой шерсти. Вокруг ворота и рукавов поблескивало серебряное и золотое шитье. Старые глаза Торунн немало потрудились над такой работой. Никогда не приходилось мне видеть столь искусной вышивки, Торунн. Мне бы так хотелось, чтобы ты видела лицо Снорри, когда я дам ему этот подарок и скажу, от кого он, — сказала Гудрид. Знаю я этих мальчишек, — сказала Торунн и подставила свою щеку. Гудрид тепло поцеловала ее. Почему твоя мать не поехала сейчас с нами? — спросила Гудрид Карлсефни, когда кони их спускались по склону к броду. Не знаю, я не стал спрашивать у нее об этом. Есть люди, с которыми лучше помолчать, чтобы избежать повторного объяснения.

Они скакали в молчании, наслаждаясь видом широкой долины с ухоженным дворами и красотой пламенеющих гроздьев рябины. На лугах пасся скот. Скоро начнется убой скота, а оставшихся загонят на зиму в хлев. Возвращаясь домой, Гудрид мыслями уже унеслась к хозяйственным хлопотам.

В легкой утренней дымке светило осеннее солнышко, перевалив через горные хребты на востоке, и вдали виднелся пар от горячих источников в долине. С тоской в голосе Гудрид произнесла: Как мне хотелось бы иметь горячий источник вблизи от Рябинового Хутора. Тогда легче было бы стирать, да и самой приятно поплавать в горячей воде... Конечно, — серьезно кивнул ей в ответ Карлсефни. — По дороге домой мы, кстати, будем проезжать один из них.

И он усмехнулся в бороду, а взгляд его посветлел, когда он оглянулся к Гудрид. Сердце ее забилось чаще, и младенец в ее утробе, словно почувствовав это, так резко повернулся, что Гудрид выпустила поводья из рук, и кобылка ее послушно остановилась. Карлсефни оглянулся, чтобы посмотреть, что с ней, но она весело воскликнула:

Если бы я знала, что мы будем проезжать источники, я бы надела другую сорочку!

Подождав, когда она поровняется с ним, он ответил: Гудрид, забудь о своей сорочке. Мы сейчас поедем смотреть один двор. На пиру у Халльдора я узнал, что вдова Глаумбера собирается продавать свою усадьбу, чтобы переехать к родичам в Мид-фь- орд. Все дети ее умерли. И я подумал, что для нас ее двор был бы хорошим приобретением. Но сперва я хочу, чтобы ты посмотрела на него и сказала свое мнение. Мы будем жить там? Если ты захочешь. Тогда у тебя рядом с домом будут горячие источники, и к тому же дом в этом месте надежнее защищен от морского ветра. Северный луг в Глаумбере граничит с нашими угодьями на Рябиновом Хуторе, так что эта покупка только расширит наши владения. В последний раз, когда я видел этот Глаумбер, он процветал, однако я не уверен, что в том же состоянии мы увидим его постройки сейчас. Нам надо будет все внимательно осмотреть. Не могу обещать тебе, что я смогу покупать по двору на каждого нашего ребенка, но уж частью надела мы их точно обеспечим... Это прекрасно! — просияла Гудрид. — И тогда мы сможем жить в Глаумбере, а твоя мать переедет обратно на Рябиновый Хутор. Да, эта покупка была бы для нас стоящей, — сказал Карлсефни.

Увидев гостей, вдова Глаумбера обрадовалась. Ее надсмотрщик, крепкий, смышленый Арнкель, в возрасте Карлсефни, показал им усадьбу и ответил на все вопросы. Гудрид обратила внимание на то, что в Глаумбере великолепные пастбища, и осушение сделает их еще лучше. Расположены они были удобно. И хотя дома здесь были поменьше, чем на Рябиновом Хуторе, а стены из дерна в хозяйском доме явно нуждались в обновлении, — все постройки тем не менее были крепкими, добротными, и Карлсефни даже сказал, что кузница здесь гораздо лучше, чем в отцовской усадьбе.

Прежде чем вернуться в дом и отведать угощение, приготовленное вдовой, Гудрид на мгновение задержалась на дворе, окидывая взглядом луга, тихо колышущиеся у реки. А за рекой стояли зеленые косогоры, позади которых виднелись вершины со снежными шапками. Рослые березы заслоняли двор от северного ветра даже теперь,

когда они стояли по-осеннему обнаженными, и во все стороны простирались столь живописные места, что трудно было оторвать взгляд.

За обедом Карлсефни изложил условия сделки в присутствии свидетелей. Затем надсмотрщик внес свои изменения в пользу вдовы, и на том и порешили, засвидетельствовав договор. Карлсефни и Гудрид должны были переехать в новый дом к весне.

Они вернулись на Рябиновый Хутор одновременно с бродягами, которые вновь добрели до их двора. Новость о покупке Глаумбера распространилась быстрее, чем Эльфрид успела сварить кашу для гостей, и Гудрид подумала, что вскоре об этом узнает и Торунн в Хове.

Дни сделались короткими, а вечера — длинными, и Снорри любил сидеть возле матери, слушая ее рассказы. Гудрид чесала шерсть и пряла, рассказывая сыну о своем плавании в Гренландию вместе с отцом. Мальчику очень хотелось узнать, что же стало с потомством Снефрид. И почему мама не уберегла Торфинну? Она что, сдохла от голода? Нет, — задумчиво произнесла Гудрид. — Торфинну убили, потому что Торбьёрг-прорицательница потребовала ее сердце.

Тут вмешалась в разговор Эльфрид: Так значит, это правда, что говорят о тебе и прорицательнице с Херьольвова Мыса! Я тогда пела для Торбьёрг заклинания, потому что никто больше не знал их, — коротко ответила Гудрид. — Ия при случае расскажу тебе эту историю, но не сейчас: я очень устала.

Сплетни о колдовстве напоминали ей тину, от которой она никак не могла отмыться.

На следующий после зимнего солнцестояния вечер Карлсефни вошел к Гудрид, когда она уже готовилась ко сну. Ей было тяжело раздеваться, пальцы не слушались ее, она устала и даже не зажгла лампу возле кровати. Взглянув на вошедшего Карлсефни, она с надеждой подумала, что выглядит не столь уже измученной и больной. Гудрид, накинь на себя плащ и иди за мной! — голос мужа был молодым и взволнованным.

Она кивнула ему и улыбнулась, а он проворно завернул ее в соб

ственный плащ, поднял с кровати и повел за собой: она молча следовала за Карлсефни, как послушный ребенок.

На дворе лежал снег, покрывая собой землю, и только вдали темнели река и голые деревья. Небо над долиной было ослепительно черным. А над фьордом они увидели радужное мерцание северного сияния, и оно было столь же волшебным, как в тот вечер в Братталиде, когда Гудрид казалось, что больше нечего ждать от жизни...

И как тогда Торстейн, Карлсефни сказал ей: Видела ли ты что-нибудь более прекрасное, чем это северное сияние, Гудрид? Нет, — шепотом ответила она, вздрогнув от этого вопроса.

Он сжал ее руку так сильно, что она чуть не вскрикнула. В ее

утробе зашевелился ребенок. И когда он утих, она произнесла как можно спокойнее: Наверное, это северное сияние приветствует нашего нового ребенка, который скоро увидит свет. Пожалуй, мне надо вернуться в дом.

Она бы упала, если бы Карлсефни не поддержал ее. Он внес ее в спальню и положил на кровать, крикнув Эльфрид и послал за соседками. Гудрид лежала не шевелясь, обессилев от начавшихся схваток. Ей было все равно, кто будет принимать роды, и она уже давно чувствовала себя уставшей, а теперь боль и вовсе похитила у нее последние силы.

Никто не осмеливался перенести роженицу в более удобное место. Сильные, умелые руки помогали ей рожать. Она не знала, чьи это руки, ибо всякий раз, когда открывала глаза, она видела перед собой только кровавую пелену и испытывала невыносимую боль, так что даже не могла разобрать, что говорят окружившие ее люди.

Потом она почувствовала, что кто-то дал ей питье, которое вернуло ей силы, а к груди ее приложили новорожденного. В полубреду она ощутила крошечное тельце, плотное завернутое в пеленки, жадный ротик, схвативший ее грудь. Неужели это ее малыш? Две женщины собирались уже приподнять ей ноги, чтобы подстелить сухой мох. Плохо, что у нее такое кровотечение, — произнес голос, который Гудрид не узнала. Послед был целым. Если она будет лежать спокойно, то справится сама.

Последний голос звучал резко, сухо — словно у старой Торунн, подумала Гудрид и закрыла глаза. Ей мешал свет жировой лампы у изголовья.

А суровый голос продолжал: Настало время моему сыну наречь ребенка именем.

Кто-то взял ребенка из рук Гудрид, и Карлсефни произнес: type="disc"> Гудрид, твоя очередь выбрать имя для нашего мальчика.

Она с усилием открыла глаза и встретилась с заботливым взглядом Карлсефни. Облизнув губы, она тихо, но отчетливо произнесла: Торбьёрн, в честь моего отца.

Карлсефни радовался своему второму сыну так же, как и первенцу, но Гудрид казалось, что обе привязанности стоят так далеко друг от друга во времени и пространстве, что никак не сочетаются друг с другом. И когда ей вновь дали маленького Торбьёрна, она подняла глаза и увидела, как над ней склонилась Торунн, поправляя ей одеяло. Уже засыпая, она услышала ее голос: Я бы выбрала имя Торд, в честь моего мужа.

«Мне все равно, — промелькнуло в голове Гудрид. — Главное, что я родила Карлсефни еще одного сына».

<< | >>
Источник: Кирстен А. Сивер. Сага о Гудрид По следам Лейва Счастливого. 1996

Еще по теме Раговор наедине:

  1. Раговор наедине