<<
>>

А.И. РОГОВ, Б.Н. ФЛОРЯ ОБРАЗОВАНИЕ ГОСУДАРСТВА И ФОРМИРОВАНИЕ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ В СЛАВЯНСКИХ СТРАНАХ

О зарождении зачаточных форм общественной мысли и политичес­кой идеологии есть основание говорить с того времени, когда возни­кают первые политические обьединения славян Начатки такой об­щественной мысли нашли свое выражение в легендах о проис­хождении тех или иных племен или племенных союзов, некоторые сведения о которых сохранились в более поздних источниках При­мером здесь могут служить сообщения "Повести временных лет" о происхождении восточнославянских племенных объединений ради­мичей и вятичей Два брата — Радим и Вятко, переселились из земли ляхов "и пришедъша седоста Радим на Съжю, и прозвашася радимичи, а Вятко седе с родом своим по Оце, от него же прогвашася вятичи"1 Представление о происхождении всего племени от родоначальника, некогда поселившегося со своим родом на определенной террито­рии, помимо чисто мировоззренческой (определение своего места в окружающем мире), имело и определенную общественно-полити­ческую функцию — утверждение единства племени как общности потомков одного родоначальника (или членов одного рода) и исто­рического права племени на занимаемую им территорию

Как типологически близкие и относящиеся к тому же этапу общест­венного развития можно рассматривать предание о "праотце Чехе", некогда поселившемся на земле будущей Чехии, содержащееся в Хро­нике Козьмы Пражского, предания о переселении сербов и хорватов на Балканы, отразившиеся в труде Константина Багрянородного "Об управлении Империей" (хорватов привел в пределы Далмации некий Хорват со своими братьями и сестрами, сербов — Серб, позднее счи­тавшийся родоначальникам сербской княжеской династии).

Как более поздний, уже христианизированный вариант такого предания можно рассматривать рассказ болгарской “Апокрифической летописи" о том, как пророк Исайя по повелению бога привел болгар на их бывшую тогда пустой новую родину за Дунаем2.

Внутреннее развитие в рамках этих ранних объединений славян закономерно вело к формированию новых классовых отношений, что в сфере надстройки нашло свое отражение в образовании института наследственной княжеской власти. Его возникновение в условиях родоплеменных отношений было новацией, и для ее признания обществом было необходимо идеологическое обоснование. В наиболее общем виде можно сказать, что в качестве такой санхции выступали предания, утверждавшие происхождение княжеского рода от предков, получивших власть чудесным образом, при помощи богов (или самих являвшихся богами). Анализ и реконструкция соответс­твующих преданий представляют немалые трудности, так как отго­лоски древней традиции дошли до нас в трудах, написанных уже христианскими книжниками — церковными клириками или строгими монахами-аскетами, совершенно не заинтересованными в сохранении такой традиции в ее первоначальном виде. Наиболее значительные ее следы сохранились в предании о Пржемысле и Либуше — предках чешского княжеского рода Пржемысловцев, дошедшем до нас в двух разных версиях-, в Хронике Козьмы Пражского и в "Легенде Кристиа­на'3. Как показано в исследованиях Д. Тржештика4, выделившего раз­личные напластования в текстах обеих версий, Пржемысл и “проро­чица" Либуше были первоначально богами, “чудесный брак" которых обеспечивал плодородие земли и, следовательно, главные условия существования племени. Дальнейшее развитие традиции, когда Пржемысл и Либуше оказались наделенными чудесной силой пред­ками чешского княжеского рода, а с их браком стало связываться представление о появлении власти и общественного порядка5, отра­жает ее переосмысление в интересах княжеской власти, осуществлен­ное еще в дохристианский период.

Легенда, обосновывающая власть династии происхождением от древних, почитаемых предков, наиболее полно отразилась в чешской традиции, но определенные параллели можно обнаружить и у других народов. В этой связи может быть отмечен рассказ Константина Багрянородного о роде сербских правителей, ведущих свое проис­хождение от того Серба, который некогда привел сербов на Балканы6.

Может быть назван в этой связи и такой памятник, как составленный протоболгарской среде "Именник болгарских ханов"7, содержащий перечень правителей протоболгар, уходящий во времена до их 208

переселения за Дунай, в котором тщательно отмечалась их при­надлежность к определенным родам. Не зная точно происхождения династии, пришедшей к власти в Болгарии в конце VIII в., все же можно полагать, что она обосновывала свое право на власть какой-то связью с родом Дуло, которому, судя по данным "Именника”, изна­чально принадлежала княжеская власть у протоболгар. Указанное в "Именнике” количество лет правления первых правителей этого рода Авитохола (300) и Ирника (170) позволяет думать, что в их лице мы также имеем дело со своего рода "полубогами”, обладавшими волшеб­ной силой. Заслуживает внимания и свидетельство более поздней Болгарской апокрифической летописи об основателе Протобол- гарской державы Испоре-Аспарухе, что он первоначально был "де­ти шт в краве ношен"8.

Еще более важно, что такая черта чешской традиции, как устой­чивое наименование Пржемысла “пахарем", находит определенное соответствие в польском династическом предании, где также отме­чается происхождение династии от земледельца Пяста9. С этим можно сопоставить и такую деталь сохранившегося древнего обряда интронизации правителей Карантании10, когда претендент на трон должен был облачаться в крестьянскую одежду. Такие сопоставления говорят в пользу гипотезы о связи в земледельческом обществе зарождающегося института княжеской власти с отправлением культа, обеспечивавшего племени плодородие с помощью обряда "священной пахоты". Переход такой важной общественной прерогативы в руки представителей одного княжеского рода, хотя и при определенном контроле со стороны народного собрания, выбиравшего из него пра­вителя, был также важным шагом в области общественного сознания на пути к созданию государственной власти.

Об исполнении славянскими правителями жреческих функций говоряти данные лингвистики. Так, в польском языке слово Ksiadz еще и в XVI в. означало как духовное лицо, так и светского правителя11.

Уже к концу интересующего нас периода для зарождающихся в Центрально и Юго-Восточной Европе государств в условиях расши­рявшихся контактов с более развитыми в социальном и государс­твенном отношении соседями — такими христианскими державами, как Империя Каролингов или Византия, стал актуальным вопрос об отношении к государственной идеологии этих стран. Материал, относящийся к Первому Болгарскому царству, показывает, что определенное использование идеологических образцов этих стран имело место еще до принятия им христианства. Наиболее ярким примером здесь может служить постепенная смена в греческих надписях протоболгарских правителей первой половины IX в. традиционного тюркского титула "хан сюбиги" — "вождь войска", подчеркивавшего роль правителя как военного вождя, новым, заимствованным явно из византийской терминологии титулом "от бога архонт". В нем подчеркивалось божественное происхождение ханской власти, хотя речь шла пока о санкции на власть со стороны не христианского, а языческого верховного бога протоболгар — Тенгри. Стоит отметить в этой связи и печать хана Тервеля (начало

VIII в ), на которой хан-язычник изображен в императорской короне о крестом и надписью: "Богородица, помоги Тервелю кесарю"12.

Окончательное утверждение раннефеодальной государственности, у славянских народов закономерно совпало с принятием ими христц„ анства. В ситуации, когда сложение новой организации обществ*, оказалось связано с принятием новой религии, господствующие класс раннефеодального государства столкнулся с рядом проблем! связанных как с международным положением “варварских” госу­дарств, так и со складывавшейся в них новой внутриполитической обстановкой.

В принятии новой религии соображениям международного поряд­ка принадлежало видное место.

Принимая христианство, "варварские" славянские государства рассчитывали занять самостоятельное место в политической структуре Европы, установить нормальные и равно­правные отношения с христианскими соседями. Вместе с тем их пра­вители стремились не допустить того, чтобы с принятием хрис­тианства они оказались в зависимости от христианских держав. Неслучайно поэтому во всех памятниках местной традиции так нас­тойчиво подчеркивалась самостоятельная роль славянских прави­телей в принятии христианства. Неслучайны также повсеместные и настойчивые попытки этих правителей обеспечить церковную само­стоятельность своих владений путем создания особой церковной епархии или даже особой автокефальной церкви. Здесь могут быть отмечены усилия Бориса Болгарского в IX в., создание Гнезненского архиепископства в результате целенаправленной политики польских Пястов в 1000 г., неоднократные попытки чешских Пржемысловцев добиться создания архиепископства в Праге. На этом историческом фоне представляется, что и особое архиепископство для Великой Моравии было результатом целенаправленной политики великомо­равских правителей, интересы которых отстаивали перед папской курией Кирилл и Мефодий.

Потребностью занять в христианской Европе свое особое место и вместе с тем закрепить свой контроль за местной церковью следует объяснить и действия славянских правителей, направленные на подготовку кадров духовенства из среды местного населения, их содействие введению богослужения на славянском языке, распрос­транению славянской письменности и установлению культа ее созда­телей — Кирилла и Мефодия.

Одним из путей к признанию за “варварскими" государствами свое­го самостоятельного места в структуре христианской Европы было стремление добиться с санкции одного из главных светских или духовных глав тогдашней Европы (римского папы, византийского или римского императоров) признания за правителем бывших "варваров" королевского титула, являвшегося тогда наиболее бесспорным внеш­ним атрибутом власти самостоятельного государя.

На протяжении изучаемого периода попытки (удачные и неудачные) приобрести королевскую корону были предприняты почти во всех славянских государствах Центральной и Юго-Восточной Европы. Исключением здесь явилась лишь Болгария, правитель которой Симеон в начале 210 % в. принял высший в византийском сообществе государств титул "василевса" — "цесаря болгар и греков" (у его преемников он принял форму "василевс болгар”). Особенности Болгарии следует объяснять, возможно, не только острым политическим соперничеством с Визан­тийской империей (не случайно последние болгарские правители перед византийским завоеванием так настойчиво подчеркивали ■'самодержавный” характер своей власти), но и тем, что в периоды усиления Первого Болгарского царства оно было своего рода “вели­кой державой" на Балканах, от которой зависел ряд более мелких государств, и обоснование такого положения требовало также аргу­ментов из арсенала имперской идеологии. Принятие новых титулов влекло за собой появление новой государственной символики — новых знаков власти (регалий)13 и нового обряда интронизации правителя — коронации.

Заинтересованность правителей в получении королевской короны была связана с особенностями не только международного положе­ния, но и с общей идеологической ситуацией в славянских странах после принятия христианства. Дело в том, что с принятием новой религии утрачивали свое значение те особые санкции, которые тре­бовались для получения княжеской власти и которые были вырабо­таны в предшествующий период Хотя в практической жизни эти традиционные санкции не сразу утратили свое значение (о чем может свидетельствовать, например, включение рассказа о призвании на княжение Пржемысла в написанную в начале XII в Хронику Козьмы Пражского), однако с распространением христианства аппелация к авторитету "божественных" предков правящей династии должна была становиться все менее убедительной. Отсюда и интерес представи­телей верховной власти к идее коронации, превращавшей правителя с помощью определенного литургического обряда в "помазанника божьего”. Правда, при этом следует иметь в виду, что если коронация и являлась, несомненно, очень серьезной новой санкцией законности власти, то состояние источников пока не позволяет ответить на вопрос, расширялся ли с помощью коронации (и если да, то в какой мере) объем реальной власти правителя по отношению к подданным.

Эти особенности общеполитической ситуации позволяют лучше по­нять такое явление идейной жизни IX-XI вв., как оформление и развитие культа святых — "патронов” отдельных стран. Здесь можно отметить косвенные, но убедительные свидетельства разных источ­ников (в том числе и произведений искусства) о культе крестителя Болгарии Бориса-Михаила. Его житие может быть частично реконст­руировано на основе греческих хроник Скилицы, продолжателя Фео­фана и русской "Повести временных лет”, сохранились и его изобра­жения как святого в рукописях XII-XIV вв, в княжеской одежде и с моделью храма в руке. Возможно, уже к концу изучаемого периода следует отнести и возникновение культа царя Петра. В X в. в Чехии возникает культ Людмилы и приобретший еще ббльшее значение культ ее внука Вацлава. Патроном Польши стал изгнанный чехами из страны и убитый язычниками-пруссами пражский епископ Войтех, которого со временем и чехи стали считать своим патроном В этом ряду, по-

211

видимому, следует назвать и культ Ивана-Владимира Дуклянского, который, однако, так и не стал патроном сербов. Как типологически близкие и отражающие, очевидно, ту же закономерность развития, здесь могут быть отмечены древнерусский культ Бориса и Глеба, культ "святых королей" Иштвана (Стефана) I и Ласло I в Венгрии, культ св. Олафа в Норвегии.

Важнейшей причиной возникновения такого культа было стремле­ние найти особое место своего государства и своего народа в хрис­тианском мире. В сонме святых из разных христианских стран, окру­жавших трон Христа, было психологически важно приобрести "свое­го" представителя перед богом. Само появление такого культа было свидетельством силы и крепости новой религии в стране перед лицом христианских соседей. И, вероятно, не случайно установление культа Войтеха, похороненного в польском Гнездо, сопровождалось предоставлением Польше церковной самостоятельности. От святого ожидали, как показывает, в частности, анализ большого комплекса текстов, связанных с культом св. Вацлава14, что он своим чудесным вмешательством оградит страну от нашествия врага и прекратит раз­доры между членами династии, обеспечит стране мир.

(X ращает на себя внимание, что большинство этих “патронов" были членами правящей династии, канонизированными либо за обращение страны в христианство, либо за мученическую смерть (хотя неодно­кратно шла речь о политическом убийстве, не имевшем отношения к религиозным спорам). Это позволяет поставить вопрос о еще одной функции данных культов. Небесная опека давала власти князей — их потомков, новую идеологическую санкцию, на свой лад не менее надежную, чем прежняя санкция "божественных предков" в язычес­кую эпоху. Такая направленность нашла, например, свое отражение в развитии культа св. Вацлава, который и формально стал со временем рассматриваться как “вечный правитель” Чехии, земными наместника­ми которого являются сидящие на пражском троне Пржемысловцы.

Жития этих святых писались видными представителями церковных кругов, которые в соответствии с настроениями среды и нормами агиографического жанра, наделяли своих героев всем набором доб­родетелей монаха-аскета, однако, наряду с этим в текстах отража­лись и черты светского правителя как храброго воина и справед­ливого судьи. Такой идеал под воздействием норм христианской морали был обогащен чертами защитника и покровителя убогих и слабых, чудесного исцелителя больных и освободителя узников.

Наиболее полно развитие общественно-политической мысли ранне­феодальной эпохи позволяют представить исторические труды, воз­никшие тогда в ряде славянских стран. Наиболее ранний из них — “Легенда Кристиана" (повествование о принятии христианства Вели­кой Моравией и Чехией и о первых чешских святых — своеобразный гибрид агиографического памятника и исторической хроники) был написан в конце X или первой половине XI в. В первой четверти XII в. были написаны "Хроника чехов" Козьмы Пражского и "Хроника и деяния князей или правителей польских” Галла Анонима (значитель­ную типологическую близость к ним обнаруживает древнерусская 212

"Повесть временных лет"). К тому же периоду — второй половине XI- XII вв. относится, по-видимому, и создание болгарской "Апокри­фической летописи".

Для изучения официальной идеологии раннефеодальных госу­дарств наибольший интерес представляют хроники Козьмы и Галла. Несмотря на различия в характере исходного замысла (Козьма имел своей целью описать историю чехов от момента их поселения на 'воей родине, а Галл хотел "прославить подвиги правителей Поль- ]и“), оба сочинения представляют собой очерк истории возникно- 1вния и развития раннефеодального государства и прежде всего ютории княжеской династии, стоящей во главе этого государства и jro олицетворяющей,

Хотя обе хроники не были и не могли быть политическими тракта­тами, хронисты, однако, были приверженцами определенных полити­ческих доктрин, которые они пропагандировали, как воссоздавая твои идеалы на материале прошлого, так и предлагая свою собст- тенную трактовку известных современникам фактов настоящего. Ряд специальных исследований15 позволил не только реконструировать их социально-политические взгляды, но и, изучая их приемы поле­мики и политическую практику, определить соотношение между этими взглядами и иными воззрениями, имевшими хождение в со­циальных верхах чешского и польского общества.

Одна из главных идей обеих хроник — идея верности своему оте­честву, необходимость защищать его интересы даже ценой собст­венной жизни. Эти интересы и Козьма, и Галл, согласно усматривали прежде всего в защите независимости страны от внешних посяга­тельств. Признавая высокий авторитет императора как главы (в их понимании) христианского мира, принадлежность своих стран к со­обществу государств, возглавлявшемуся Священной Римской импе­рией, и даже наличие определенных обязательств по отношению к Империи (их конкретный объем в Праге и Кракове представляли себе по-разному), оба хрониста утверждали, что император не может требовать ничего сверх установленного традицией, категорически отвергали всякое его вмешательство во внутренние дела своих стран. В этой связи они с полным одобрением писали о вооруженном сопротивлении своих правителей таким требованиям и славили их победы над имперскими войсками. Нет оснований сомневаться, что подобные политические взгляды, пропагандировавшиеся хронис­тами, пользовалась единодушной поддержкой, господствующего класса Польского и Чешского государств.

Иначе и более сложно обстояло дело при трактовке внутриполи­тических проблем. Правда, при общем принципиальном подходе оба хрониста исходили из традиционно установившихся норм отношений между правителем и знатью: знать должна верно служить монарху, жертвуя даже жизнью для его защиты, а монарх должен решать все вопросы, советуясь со знатью, управлять градами при ее посредстве, щедро награждать вельмож за службу. Не подлежит сомнению, что в таком понимании общих норм во мнениях современников также наблюдалось полное единодушие.

Однако в трактовке иных сторон во взаимоотношениях правителя я подданных такого единодушия уже не было. В этом плане заслу­живает особого внимания, как оба хрониста трактуют историю появ­ления и утверждения института княжеской власти. Его возник­новение в обоих хрониках относится еще к языческому периоду, я несмотря на принадлежность и Козьмы, и Галла к христианскому духовенству, сопровождается чудесами и знамениями, а сами первые правители (Пяст и Земовит у Галла, Пржемысл у Козьмы) и осно­ванные ими династии выступают с самого начала как избранные богом. Разумеется, хронисты должны были считаться с существующей традицией, но не меньшее значение имели их собственные полити­ческие взгляды (или взгляды стоявших за ними политических сил). Исследование текстов Козьмы показало, что, пересказывая языческое предание о Пржемысле, он обогатил его текстами, заимствованными из 1 книги Царств, чтобы показать полноту власти правителя над подданными. Кроме того, используя аргументы немецких публицистов второй половины XI в., он стремился доказать, что акт избрания Пржемысла как основоположника чешской княжеской династии был по природе своей необратимым, и власть Пржемысловцев над чехами, следовательно, никем не может быть оспорена16. Для Галла Пясты — “естественные господа" (domini naturales); и за то, что поляки "не сохранили верности" этим господам, они были наказаны нашествием чехов и крестьянским восстанием (Галл. I. 19)17. Козьма также подчеркивает необходимость для подданных всегда быть верными своему монарху: Дуринка,

предавшего своего князя, хронист называет “вторым Иудой” (Козьма.

I. 13). В его изложении Болеслав I, убивший своего брата, св. Вацлава, выступает как явный тиран (Там же. 1. 19), но он избегает говорить о праве подданных низложить такого правителя. К этому следует добавить имеющиеся в обеих хрониках элементы критики правителей, подчиняющихся руководству вельмож

Исследователь "Хроники" Галла Я. Адамус в свое время обратил внимание на то место во вступлении к третьей, заключительной книге этого труда, где говорится, что "защитники родины и отцовского наследства... предпочитают погибнуть в битве славной смертью., нежели позорно подчиниться собственным подданным". Исследова­тель справедливо усмотрел в этом высказывании полемический выпад против тех, кто не разделял взглядов хрониста и не намеревался безусловно повиноваться власти монарха18. Действительно, изучение характера аргументации хронистов, их "обмолвок", политической практики, отразившейся в их сочинениях и известной по другим источникам, заставляет внести существенные поправки в ту картину общественно-политической мысли, которую можно было бы нарисовать на основании их доктрин. Следует признать существова­ние достаточно распространенного представления о праве поддан­ных (на практике феодалов) низлагать нарушающего существующие нормы отношений или неспособного к ведению государственных дел правителя, равно как и об их праве избирать на престол из числа членов правящего рода того, кто окажется наиболее способным для 214

управления государством. Несмотря на принадлежность к правящему роду, правитель должен был своими деяниями (прежде всего воен­ными победами) убеждать знатных людей в том, что именно он является “избранником божьим". К этому следует добавить, что и сама монополия правящего рода на верховную власть, в принципе общепризнанная, все же не пользовалась всеобщим одобрением и неоднократно ставилась под вопрос в критических ситуациях19.

Противоречия между очень значительной и формально ничем не ограниченной верховной властью, монарха и фактически также зна­чительными. но формально не закрепленными правами знати усили­лись с возникновением тенденций к феодальной раздробленности, когда знать, используя раздоры между членами правящего рода, стала претендовать на решающую роль в государственных делах. В этих условиях выступление хронистов, обосновывавших на истори­ческом материале необходимость подчинения подданных сильной верховной власти, избранной самим богом, представляло собой попытку сил, заинтересованных в сохранении раннефеодальной мо­нархии, предотвратить развитие процесса, последствия которого они считали губительными и для народа, и для государства.

Не подлежит сомнению, что существенной частью официальной идеологии было обоснование необходимости и закономерности су­ществующего социального строя, в том числе и с помощью истори­ческих аргументов. Особенно показателен с этой точки зрения рассказ Козьмы о создании княжеской власти в Чехии (Козьма. I. 54), в котором библейский источник, обогащенный реалиями чешской действительности, был использован для того, чтобы обосновать власть правителя (выступающего в данном случае как олицетворение наиболее общих интересов всего господствующего класса) над под­данными, его право назначить им “службу", какую он найдет нужным, и отчуждать продукты их труда по своему усмотрению20.

Несколько иное отношение к раннефеодальному государству и его функциям обнаруживается в “Апокрифической летописи", возникшей на болгарской почве в условиях национальной трагедии (утраты собственной государственности) и отражавшей отчасти осмысление исторического процесса не верхами, а скорее низами болгарского общества. Здесь также излагается своя версия возникновения госу­дарства, основанного по повелению самого бога пророком Исайей, поставившим болгарам их первого царя Слава21. И здесь, таким обра­зом, уже первый правитель выступает как своего рода “избранник божий". Как и в польской, и чешской хрониках, возникновение госу­дарства относится здесь еще к языческому времени и характеристика языческих правителей является вполне позитивной, несмотря на имеющиеся выпады против язычества как такового (“погани зело, и беэбожнии соуште и в нечьстиа много"). Главные достоинства прави­телей в повторяющихся их позитивных характеристиках — это защита от врагов, заселение страны и строительство градов22. У христианс­ких правителей к ним добавляются благочестие и строительство церквей и монастырей23.

При общем совпадении взглядов на историческую роль и функции

государственной власти здесь обращает на себя внимание полное отсутствие характерных для польской и чешской хроник сообщений об успешных походах на соседние страны и щедрых раздачах добычи войску. В других отношениях различия еще более значительны. Так, в образ идеального правителя — польского монарха Болеслава Храб­рого в "Хронике" Галла как характерная черта входит стремление не обременять подданных налогами и оказывать справедливость бедня­кам. Но гораздо большее место в ней занимает описание щедрых по­жалований знати и пиров, устраивавшихся постоянно для дружин­ников в разных градах, забот монарха об умножении и охране иму­щества церкви24. Составитель "Апокрифической летописи”, рисуя сво­их идеальных монархов, болгарских царей Симеона и Петра, говорит только об изобилии продуктов в стране ("не бе оскудения ни о штомь, нь бе ситость и изобильство от всего до изволениа божиа") и о низком размере дани ("льжицоу масла и яйце на годину")25. Этот пример ясно показывает складывание в верхах и низах общества своих систем цен­ностей, отчасти перекрещивавшихся, но во многом существенных мо­ментах противоположных.

В этом следует видеть одно из проявлений тех внутренних проти­воречий в развитии раннефеодального общества, которые находили свое выражение как в идейном противостоянии, так и в массовых выступлениях их обобщенная характеристика будет дана в следую­щей главе работы).

’Повесть временных лет. М. Л.. 1950. Т. 1. С. 14 гИванов Й. Богомилски книги и легенди. С., 1970. С. 281.

3Kristianova legenda. Pr., 1978. S. 16-19; Cosmos. I. 9. Помимо письменных текстов в хрис­тианском храме-ротонде св. Екатерины в Зноймо сохранились выполненные около 1137г. фрески с изображением сцен сказания.

*TrestikD. Kosmova kronika. Рг., 1966. S. 166-182; Merchautova k.,Tfestlk D. Romanske umSn'i v £echach a na Morav?. Pr., 1983. S. 26-29.

5Чехипервоначально жили, не имея ни правителей, ни законов (как необузданный коны (Кристиан), а затем Пржемысл "с помощью законов... укротил это дикое племя и необузданный народ усмирил' (Козьма).

^Константин Багрянородный Об управлении империей. М., 1989. С. 140—143. 7Именникна българските ханове / Критично издание с коментар и объяснителни бе- лежки от Ив. Богданов. С., 1981. О нем см.: Дуйчев И. "Именник за първобългарсхите ханове" и българската държавна традиция // Векове. 1973. № 1.

^Иванов Й. Указ, соч С 282. ^ ^ ^

9fcowmiaAski Я. Dynastia Piastow we wczesnym sredniowieczu // Pocz^tki panstwa polskicgo. Poznan, 1962. T. 1. S. 112.

,0Об этом обряде см..- Grafenauer В. Ustoli&vanja korolfkih vojvod in drzava karanlanskih Slovencev. Ljubljana, 1952.

uBriickner A. Sfownik etymologiczny jqzyke polskicgo. W-wa, 1970. S. 277. хгЪешевлиев В. Първобългарски надписи. С., 1979. С. 231.

’’Об имперских регалиях болгарских царей см.: Лее Диакон. История. М., 1988. С 83.

О королевских регалиях хорватских правителей см.; Акимова Q.A. Формирование хорватской раннефеодальной государственности // Раннефеодальные госдарства на Балканах, Vl-ХП вв. М., 1985. С. 230—231. ,

мИх анализ см. в исследовании Д. Тржештика: TfistlkD. Kosmova kronika. S. 184-214. '^TreZuk D. Kosmova kronika; Idem. Kosmas. Pr., 1972; Adamus J. О monarchii Gallowej. W-wa, 1952; Idem. Idecfogia feudalna w Polsce wieku Х-ХП // Studia wczesnolredniowiedczne. W-wa, 1958. T. 4; Russocki S. Protoparlamentaryzm Czech do pocz^lki XV wieku. W-wa, 1973; Lalik T. Spoleczne gwarancje bytu // Kultura sredniowiecznej Pol'ski Х-ХШ w. W-wa, 1985. S. 139-149, 155-158.

216

ieT/iitik D. Kosmova kronika. S. 175-182.

1 Подробнее об этой доктрине Галла см.; AdamusJ. Op. cit. S. 93.

18Ibid. S. 34-35.

,9Подробнее об этом см.-. Lalik Т. Op. cit. S. 138-141 (использован и польский и чешский

материал). / , t х

-^Подробнее см.: T/eJitk D. К socialm struktu/e pfcmyslovskych Cech: Kosmas о knizecim vlastnictvl pudy a licfi // CS(?H. 1971. N. 3.

1 Иванов Й. Указ. соч. С. 281.

22См. характеристики Испора, Изота (Там же. С. 282).

^Характеристика Бориса-Михаила.

24Галл. I. 9.10-16.

25Иванов Й. Указ. соч. С. 283—284.

<< | >>
Источник: Г.Г Литаврин. Раннефеодальные государства и народности (южные и запад­ные славяне. VI—XII вв ).. 1991

Еще по теме А.И. РОГОВ, Б.Н. ФЛОРЯ ОБРАЗОВАНИЕ ГОСУДАРСТВА И ФОРМИРОВАНИЕ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ В СЛАВЯНСКИХ СТРАНАХ:

  1. 4.2. Восточные славяне на пороге образования государства (VI – IX вв.)
  2. ГЛАВА II. ОРГАНИЗАЦИОННОЕ УСТРОЙСТВО ГОСУДАРСТВА АЗИАТСКИХ ГУННОВ: ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРАВО
  3. ОБЩЕСТВЕННО- ПОЛИТИЧЕСКИЙ СТРОЙ И ПРАВО КИЕВСКОГО ГОСУДАРСТВА В ПЕРИОД ФОРМИРОВАНИЯ ФЕОДАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  4. РАЗДЕЛ ВТОРОЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ СТРОЙ КИЕВСКОГО ГОСУДАРСТВА В ПЕРИОД ФОРМИРОВАНИЯ ФЕОДАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  5. ОБЩЕСТВЕННО- ПОЛИТИЧЕСКИЙ СТРОЙ И ПРАВО КИЕВСКОГО ГОСУДАРСТВА В ФЕОДАЛЬНЫЙ ПЕРИОД
  6. Период бронзы и железа
  7. ПРОЦЕСС ОБРАЗОВАНИЯ ГОСУДАРСТВ В ДРУГИХ ЕВРОПЕЙСКИХ СТРАНАХ
  8. § 2. Теория разделения властей в государстве и ее социально- политическое значение
  9. 4.5. ОНТОЛОГИЯ ИНФОРМАЦИОННОГО ГОСУДАРСТВА: ИДЕЯ НОВОГО «ОБЩЕСТВЕННОГО ДОГОВОРА»
  10. ИНДЕКС ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА: РАЗВИТИЕ ПАРТНЕРСТВА ГОСУДАРСТВА, БИЗНЕСА И ОБЩЕСТВЕННОГО СЕКТОРА В РЕСПУБЛИКЕ БЕЛАРУСЬ Ю.Л. Загуменнов
  11. 1.8. Способы (пути) образования государства
  12. Глава 2 Образование государства в долине Нила
  13. Образование государства Древний Египет