<<
>>

Свидетельства об отношении византийцев X в. к миссии

1

Известный со святоотеческих времен прием риторического перечисления якобы хрисгианизованных народов претерпел в средневизантийское время некоторые изменения. В ано- гимном трактате о богопознании, написанном в 907—913 гг., традиционный «набор» племен значительно расширяется: «Всякая земля и город познали [Бога], и „парфяне, мидяне и эламиты“ [Деян.

2. 9], и армяне, и халдеи. И инды, и эфиопы, и палесгиняне, и египтяне, и киликийцы, и лидийцы, и финикийцы, и сирийцы, и италийцы, и арабы, и калабрийцы, и сицилийцы, и критяне, и британы, и испанцы, и савроматы, и геты, и скифы, и ивиры, и лазы, и все другие варварские народы и, попросту говоря, всякое племя и язык, и на востоке, й на западе, и на юге, и на севере — поклоняются Богу неба и земли»623. В целом традиционные слова о том, что благочестие «сегодня можно найти и у гуннов, и у кочевников скифов, и у соседних с ними народов»624 в контекте событий X в. выглядят не вполне клишированно. Столь же необычны и рассуждения анонимного автора о том, что означают евангельские пророчества об обращении народов. «Даже и теперь, после воплощения Господа, не все люди выбрали веру и придерживаются ее. Именно поэтому пророк [Даниил], прекрасно и премудро зная о многоразличносги человеческих желаний и наклонностей, предрек, что уверуют „все народы“, но не всякий наблюдаемый среди них человек. Итак, уверовали все народы, но не всякий человек. Однако совершенно невозможно найти такой народ, который был бы вовсе обделен искренней и безупречной верой и проповедью христиан»625.

На рубеже IX—X вв. Никита Давид Пафлагон составил Целый цикл панегириков в честь апостолов. Характерно, что некоторые из героев прославлены именно в качестве миссионеров. Вот как панегирист восхваляет апостола Андрея: «Получив по жребию Север, ты прошел ивиров, савроматов, тав- Ров, скифов и всякую страну и город, какие расположены к северу от Евксинского Понта...

Чтобы возглашать Христово Евангелие (&йауу&Хюи[леуо<; Xpiorov), ты своими прекрасными ногами пошел к буйнейшим, сам будучи кротчайшим, [пошел к] Жестоким и суровейшим, сам будучи воистину благонравнейшим. Великолепие твоей добродетели и слава твоей святости были настолько же превосходны, насколько пресловута дерзость и звероподобие этих племен... Ты подчинил Евангелию все северные области и все побережье Понта силой мудр0г0 слова и разума, силой знамений и чудес. Повсюду ты поставил алтари, священников и иерархов для верующих»626. Хождение апостола Варфоломея описано у Никиты так: «Блаженней- ший, придя к арабам, именуемым „счастливыми“, а после этого к индам и восточным эфиопам, стал на их языках громким голосом (таи; aur?v ЗсаХехтои; {хеуаХофсоуах;) проповедовать Христа... Проведя столь долгие годы среди крайне жестоких народов, сам он не усвоил ни капли их звероподобия, но передал им частицу собственного человеколюбия. Их невежество и злоба ни в малейшей степени не запятнали его образа жизни — более того, избытком своей доброты и богоподражания он сумел растопить большую часть нечестия и бестолковости (ахои6тт)то<;), подобно тому как солнце распростирает свои лучи поверх тины и, само не загрязнившись, выжигает, уничтожает и уменьшает зловоние»627. В столь же высокопарных выражениях прославлено и миссионерство апостола Матфия: «Следует восхищаться всеми хождениями блаженнейшего [Матфия], и теми благодеяниями, которые он свершил, ходя среди всех народов... [особенно же тем, как он] проявил себя среди обитателей Первой Эфиопии, черных телом, но гораздо более того — разумом и душой, [среди тех], кто ничем не отличался от кровожадных зверей. (...) Долго проживши, словно человек среди диких животных, а вернее — словно добрый Бог среди плохих людей, он ни на шаг не последовал за ними в дерзости, но поделился собственной мягкостью... Он удостоил их великого преображения (xpetTTOvcx; [xeTa?oXffc), исцелив противоположным совершенно противоположное: их жестокосердие, недоверчивость и непреклонность он смягчил своим нежным, ласковым и кротким нравом; их грубость, притворство и невежество он переменил (xocTeSuacorcei) своей благомысленносгью..* Эти суровые люди, на собственном языке восприняв (хата tty a?T&v StaXexTOv ercatovTec) богословские рассуждения, отбросив гневливость, отложив угрозы, сменили неверие на веру...
Он совлек с черных их покров (TOIN; [iiXavac &7t?x8uaa[A?vos)»628.

Как видим, Никита, в отличие от своих предшественников, писавших на те же сюжеты (см. с. 70), осознает проблему культурного конфликта, но все-таки не берется описать, как его герои этот конфликт преодолевали. Продемонстрируем это на примере похвального слова апостолу Фоме: «Ему, получившему по жребию апостольство у парфян, мидян и [живших] поблизости от них эфиопов, — каково было подступаться к ним (осйтои; ЫоО? А добравшись до этих людей, отвратительных видом, но еще более отталкивающих душевным складом, каково было вступить с ними в беседу и в общение по вопросам благочестия! Он тихонько сетовал на тягостность [общения] с этими народами, как тут подоспело разрешение всех затруднений»629. С точки зрения панегириста, облегчение приходит в виде вмешательства Христа. Поэтому технику апостольского миссионерства Пафлагон раскрыть не берется: «Описать все слова и дела хождения [Фомы], которыми он, проповедуя Евангелие (ейосууеХсСб^сх;), привел ко Христу всю Парфию, Гирканию и Бактрию, было бы равносильно попытке сосчитать капли в дожде»630. Однако очень скоро агиографы научатся описывать, как миссионер справляется со своими трудностями (см. ниже, с. 203).

В середине X в. был составлен императорский Менологий, константинопольский Синаксарь, а во второй половине того же столетия — так называмый «Метафрасгов» агиографический свод. Жития традиционных святых, вошедшие в новые корпусы, подверглись редактуре в соответствии с веяниями времени. Любопытно проследить, в чем именно они состояли. К примеру, в Синаксаре несколько преобразился «миссионерский рассказ» о Фрументии, заимствованный у Феодорита (см. выше, с. 37) Текст начинается с прямой цитаты: «Приняв невозделанный (бсуесору^тоу) народ, он [Фрументий] с воодушевлением принялся его возделывать... Пользуясь апостольскими поучениями и чудотворениями...» — и тут вдруг составитель Синаксаря сильно отклоняется от Феодорита: «...он не только лечил бесноватых и любые болезни, но и [сам наказывал] тех, кто противоречил ему и не слишком быстро принимал то, что он говорил, — в кого-то он вселял беса...

на другого насылал сухоту, третьему обращал глазное зрение в слепоту. Все они тотчас прибегали [к его помощи] и, получив исцеление, начинали веровать в Христа... Поэтому он один за короткое время крестил всю страну индов, воздвиг разнообразные храмы, рукоположил священников из местных, уничтожил капища, расточил идолы и обратил весь народ к бого- познанию. Дивились все [инды] и сам царь, говоря: „Прожив с нами много лет, ты никогда ничего не делал из тех чудес, которые совершаешь сейчас. Так откуда же, любезнейший, в тебе теперь взялась такая благодать за столь короткое время?“ А блаженный отвечал: „Почтенные друзья Христовы! Этот дар — не мой, но того священства, что по Христу... Сообщив о вас великому Афанасию, главе церкви, им помазан святым помазаньем... и послан к вам, просвещенный апостольским помазаньем“»631. Пусть чудеса Фрументия выглядят весьма странно, но налицо интерес к технике убеждения, явно отсутствующий в рассказах Геласия, Феодорита и других ранних авторов, повествовавших о крещении Эфиопии632.

Синаксарь видоизменяет и образ святого, оказавшегося пленником у варваров. Обычно, как мы знаем (см. с. 32), такой праведник окормляет лишь своих товарищей по несчастью, но вот, согласно Синаксарю, св. Домнин, «когда случился персидский набег, был захвачен в плен и ушел в Персию, и научил многих персов (noXkoxx; r?v Пера&у StSaoxcov)»633. Также добавляется миссионерская составляющая и к житию епископа Дометиана, действовавшего на рубеже VI—VII вв. в Персии (ср. с. 109), который, согласно Синаксарю, «смешав с аскетическим образом жизни государственный разум (ttjv icoXrcixjjv ativeaiv), стал заступником спасения не только для тех, кто находился под его рукой, но и для всего народа, будучи часто приглашаем к царю»634. Все это — плод творческой фантазии составителя Синаксаря.

Если Никита Пафлагон еще подчеркивает чудесный характер миссионерских побед, одержанных апостолами, то в синаксарном изложении апостольство предстает как тяжкий труд. Так, Андрей «передвигался вовсе не так, как движется слово, — но каждый день подвергаясь множеству трудностей Л имея дело со множеством препятствий»635.

Пожалуй, наиболее заметен поворот византийцев к миссионерству на примере метафрасговского Жития апостола фомы. Все ранние версии его деяний восходили к каким-то гНосгическим сочинениям — в них много (и вразрез с официальным учением церкви) говорилось о вреде брака, остроумно описывались чудеса и превращения, но о проблемах миссии как таковых упоминалось в одной лишь фразе, где Фома жаловался, что, будучи иудеем, он не может проповедовать индам (ф. выше, с. 29). Как ему удалось разрешить свои затруднения, в деяниях не пояснялось. Но вот когда Симеон Метафрасг взялся написать комментарий к деяниям Фомы636, на первый план вышли именно миссионерские проблемы: «Фома был послан в Индию, которая была совершенно варварской... Там жил народ... по большей части голый, который проводил жизнь в горах наподобие диких зверей. По этой причине солнечные лучи сильнее входят в поверхность их тел, делают их черными и страшными на вид. Поклонялись же они рукотворным идолам... Ведь то, что укоренено в течение длительного времени, превращается в привычку, более сильную, чем [доводы] разума. Вступив в такую вот страну, великий апостол не стал вести себя надменно и вызывающе, не стал разговаривать высокопарно и хвастливо и не сделал ничего иного, что выглядело бы высокомерным, несносным и самодовольным... С грязными волосами, с бледным лицом, весь сухой и тощий... одетый в грязный поношенный плащ, он настроил себя... на кроткое и смиренное поведение... [Фома] не тотчас принялся обличать их, не стал ни в чем упрекать, решил не пользоваться таким снадобьем, как суровость. Ведь он знал: то, что укреплено в наших душах долгой Привычкой, нелегко поддается уничтожению, но скорее изменяется под воздействием убеждения, нежели СИЛЫ. Поэтому он больше прибегал к мягкости, добрым нравам и приятным словам... он являлся им не с высокомерием и напыщен- носгью, не с велеречием, но с делами и знамениями... Итак инды, подвигнутые восхищением, принялись расспрашивать кто он, какого рода, какая у него вера и чего он хочет.

[Фома] же... мягко и скромно отвечал, что родом он иудей, ничтожный ученик Моисея, того самого, что беседовал с Богом, а кроме того, он ученик Христа, Сына Божьего... и что те, кто поверят, станут причастниками неиссякаемых благ... Народ индов этими и многими другими боговдохновенными словами был введен в таинства; в их душах угнездилось семя Слова. (...) Затем они постепенно (paulatim) были отвращены от возлияний идолам... пришли к истинной вере и, преображенные апостольскими поучениями, благодаря крещению приобщились ко Христу. Эта проповедь так [распространилась], что достигла даже самого царя, хотя и не проникла глубоко в его сознание... Благодаря Фоме даже варварские народы Индии выучили ту дорогу, что ведет на небо; те, чьи тела были вычернены солнечными лучами, приобрели светлые души... под лучами истинного солнца»637. Под пером Метаф- раста Фома из экстравагантного колдуна, каким он был в раннем своем Житии, превратился в скромного труженика- миссионера. В тексте «комментария» явно различима подспудная полемика с теми, кто является к варварам, не скрывая своего к ним презрения. Важно, что идеальный миссионер, с точки зрения Метафрасга, действует не наскоком, а постепенно, не силой, а убеждением; разбирается в местной специфике и ведет свою пропаганду «снизу» — местный правитель узнаёт о ней позже других, тогда как в древних «деяниях» только правители и оказываются объектом миссии. Заметим, наконец, что если Златоуст считал, будто «Фома крещением выбелил эфиопов (Xeux?vet TOU? At?uwca?)»638, то у Метафрасга они остаются сталь же черными, как и раньше, но это не мешает сиять их душе!

Уже не раз упоминавшаяся выше легенда о херсонских мучениках (см. с. 82) тоже дошла до нас в изложении источников X в., но в Синаксаре и в Менологии она выглядит немного по-разному. Согласно первому из этих памятников, иерусалимский епископ Хермон «разослал по различным племенам епископов, дабы по-апостольски благовествовать слово j* возвещать о Христе (?v Sta?opot? eGveai ??arcoaTeiXavTo? axorcou? ^oaxoXtx?? T?V Xoyov xrjptkTeiv xai T?v Xptax?v xaTayy?XXetv)»639. B Me- нологии же его инициатива объяснена тем, что Диоклетиано- Bbi гонения поставили все стадо Христово под угрозу полного исчезновения с лица земли640, таким образом, в Синаксаре Хермону приписан скорее миссионерский жар, а в Меноло- гии — скорее защитная реакция.

В Македонскую эпоху получает некоторое развитие и другой хорошо известный нам сюжет: миссионерство Иоанна Златоуста; в его метафрасговом Житии заимствованный у Фео- дорита рассказ расцвечен характерными эпитетами: «Узнав, что кельты уловлены в арианскую сеть, он... хитро и изобретательно (?aretco?... xai Texyix&?) привел их к здравой вере»641.

Перемена в отношении византийцев к миссионерству заметна на примере императора Константина Багрянородного. Дело не столько в том, что он, как утверждает русская летопись, крестил княгиню Ольгу (это как раз весьма сомнительно — ср. с. 211), сколько в вещах куда менее броских, но в каком-то смысле более весомых. Например, в похвальном слове на перенесение в Константинополь мощей Иоанна Златоуста венценосный панегирист принимается вопреки всей предшествующей традиции убеждать слушателя, будто Хрисостом занимался в ссылке миссионерством: «[Святого сослали в] Пи- тиунт — это самый дальний наш предел, места невзрачные и гибельные, находившиеся во власти неверия в Бога, придерживавшиеся нелепых верований, по своей неученосги поклонявшиеся солнцу и огню и воздававшие божеские почести другим ложным идолам. Сей великий и воистину божественный муж, преисполненный богомудрости и веры, своими наставлениями быстро (guvtojacos) сделал всех тамошних жителей сынами света через повторное рождение при посредстве воды и духа; а своим поучением, утоляющим духовные глад и жаж- ду> (святой) превратил людей, что раньше были негодными и нечестивыми, в добрых и благочестивых»642. Хотя Псевдо- Георгий Александрийский (см. с. 67), на которого опирался

Константин, и говорит о миссионерстве Златоуста в эпоху его епископства643, никаких сведений о том, что святой занимался этим в ссылке, мы у Псевдо-Георгия не найдем. Тем самым, перед нами — плод позднейшей фантазии, основанной на презумпции того, что столь великий светоч христианства как Златоуст, оказавшись среди варваров, просто не мог не заняться их духовным просвещением.

2

Убежденность византийцев в том, что варварская природа противоположна христианству, никуда не исчезла и в X в. Варварский образ жизни кажется Феодору Дафнопату в его «Слове на мир с болгарами» 927 г. препятствием крещению: «[Болгары] уже стали детьми Бога нашего и отучились от жизни в повозках и от кочевки (OWUOJAOC?OVTCOV (A6V T]8ri та T&V ?[xa?o- ?tcov те xat vofxaScov), а научились вместо этого ({xe?afxa?ovTcov) Христову Евангелию»644. А в Метафрасговом Житии Никиты Готского постоянно подчеркивается, что тот «не был готом ни по жизни [своей], ни по нраву, ни по вере», что «его образ мыслей победил его рождение, любовь ко Христу — варварскую веру, склонность к добродетелям — готскую необузданность и дикость (?xpaatav xai ?YptonrjTa)»645. Подобное отношение к делу приводило к тому, что даже внутри Империи в X в. еще оставалось много некрещеных славянских племен, например, милинги в Пелопоннесе. Знаменитый миссионер Никон «Метаноите» (см.

о нем с. 196), путешествуя по этому полуострову, даже и не думал посещать их — он ходил лишь по греческим районам. Святой считал своей задачей не столько крестить варваров, сколько восстанавливать потускневшее благочестие самих ромеев646. Что же касается милингов, то они сумели привлечь к себе лишь посмертное внимание святого, когда совершили грабительский набег на его монастырь. Тогда Никон с небес наслал на них порчу, «и с тех пор немалый страх обуял из-за этого случая всех их друзей и соотечественников. Эта варварская и неукротимая порода, забыв о своей, можно сказать, естественной дикости (?ap- ?apoc... xat &т?0осоос т<; olxtia<; xai c^eS?v elrcetv cpuatxa«; йсурьоттрис?)» обещала каждый год приносить сему божьему монастырю свечи и фимиам и сколько есть сил воздавать почести святому»647.

Таким образом, даже и в X в. идея миссионерства не приобрела в Империи всеобъемлющего характера. Кроме того, она по-прежнему была окрашена в чисто византийский флер. Вот, к примеру, Симеон Логофет в своей Хронике повторяет ставшую уже давно клишированной фразу о том, что в правление Константина Великого «многие народы приняли христианство, вроде кельтов и западных галатов, но также и внутренние инды...». Но вслед за этим банальным утверждением он вдруг прибавляет фразу от себя, и фраза эта звучит весьма странно: «Константинополь отправляет к ним епископов, как для исследования земель, так и чтобы проповедовать веру (afxa [xev xat im Icrcopta T&V TOTCCOV, ajxa 8e xal TTIV rctartv xripu- ?at)»648. Из этого пассажа следует, что первой обязанностью миссионера была политическая разведка.

3

Выше шла речь о «миссионерских» настроениях императора Константина Багрянородного. Но гораздо больше было в этом правителе традиционного имперского отношения к варварам. Дело не в том, что он привнес в это отношение что- то особенное — просто именно от времени его правления дошла основная масса текстов, характеризующих позицию имперской власти. Желание поразить варваров роскошью парадного богослужения в храме Св. Софии — наиболее «миссионерская» из всех деталей приема иностранных посольств в Константинополе. Нет сомнений, что варварских посланцев и языческих правителей действительно приводили в этот храм, Дабы поразить их воображение и склонить к крещению. Обратим внимание на то место из сочинения Константина «Об Управлении империей», где венценосный писатель дает сове- ты сыну, как следует отвергать разнообразные просьбы варвар- ских посланцев. «Если потребуют когда-либо и попросят либо

хазары, либо турки, либо также росы, или какой иной народ из северных и скифских — а подобное случается частенько ^ послать им что-нибудь из царских одеяний... тебе нужно вечать так: „Когда Бог сделал василевсом Константина Великого... Он послал ему через ангела эти мантии... и повелел ему положить их в великой... церкви... Св. Софии, и не каждый день облачаться в них... Они подвешены над святым престолом в алтаре этого самого храма. Прочие же царские одеяния... положены поверх святого сего престола... Мало того, есть и заклятье... василевса Константина, начертанное на... престоле Божьей церкви, как повелел ему Бог через ангела...“»649. Далее Константин Багрянородный советует кивать на завещание Константина Великого и в случае иных варварских запросов, будь то о «греческом огне» или о браке с византийской принцессой, но нас интересует вышепроцитиро- ванный и в каком-то смысле самый дерзкий из предлагаемых обманов: в случае, если варвары возмечтают получить в подарок императорские одеяния и венцы, Константин кощунственным образом предлагает объявить эти обычные предметы, хранящиеся в дворцовом гардеробе, — священными и принадлежащими храму Св. Софии. Выдуманная императором отговорка предполагает, что варвары, просящие о таких подарках, бывали в Великой Церкви и видели те воздуси и напрестольные покрывала, на которые, видимо, и предлагает ссылаться Константин как на царские одежды. Теперь обратим внимание на то, что все вышеупомянутые речи император советует обращать к послам нехристианских народов (а хазары, большинство венгров и руссы к моменту написания труда все были некрещеными). Про них василевс точно знает, что они бывали в Св. Софии. Почему? Видимо, как раз потому, что их водили туда с миссионерскими целями. Однако самое интересное состоит в том, что Константин в своем обширном сочинении ни единым словом не упоминает об ЭТОЙ, воспитательной функции приема варваров в столице. Его волнует лишь одно: как избавляться от неприятных последствий подобных визитов. Миссионерская составляющая и педагогический эффект экскурсий в Св. Софию не подлежат сомнению, и все это замечательно отражено как в русской лето- писи, так и в анонимном сочинении о крещении Руси (сМ* ниже, с. 216). Но греков-то волнует другое: как бы варвары не завладели тем, что им не положено!

Эти два дискурса — имперский и миссионерский — в реальной жизни сосуществовали, но в пространстве одного текста они не могли ужиться вместе: если варвары так жадны и коварны, как их описывает Константин, то принимать таких в православие как-то даже неловко. Одно дело — абстрактные «языцы» и совсем другое — конкретные варвары. В сочинении Константина «О церемониях» приводится следующее славословие в адрес Бога: «Он просветил народы (та 2(Ьт] ефсо- тюеу)... прославил победами благодетелей-императоров, а длани их подчиняет варваров»650 — с риторической точки зрения тут нет противоречия. В другом месте того же сочинения приведены песнопения, которые должны были исполняться партией венетов при праздновании Пятидесятницы: «Бог, умерив языкообразными явлениями пламени безбожие язы- цев, обещает через вас, о храбрейшие владыки (&у8ре1отато1 8ео- яотаО, повоевать и уничтожить (ехяоХадсаь ёгсауу&ХХетаь ха! ех^еио- аас) языческое безбожие. Такой-то (здесь должно быть вставлено имя правящего императора. — С. И.), радость и возрождение ромеев, заставит иноязычных стать [нам] одноязычными по вере (6[лоуХсоттои$ Ь тиош той$ ЗсХХоуХс&ттои^ ^ХхйаеО»651. В этом пассаже весьма интересно все словоупотребление: император должен добиться того самого результата, которого вроде бы уже добился Бог, этот результат даже выражен одним и тем же СЛОВОМ 6Х[А616)(Ш; кроме того, ему положено «воевать», но не с самими язычниками, а с их безбожием — однако слово произнесено; «иноязычных» следует «притащить» (?Ххиа&0 к истинной вере, но при этом «одноязычными» с ромеями они станут лишь в отношении веры, но не языка — а впрочем, не даром же язык здесь все-таки упомянут!

<< | >>
Источник: Иванов С. А.. Византийское миссионерство: Можно ли сделать из-«варвара» христианина? / Рос. академия наук. Ин-т славяноведения. — М.: Языки славянской культуры. — 376 с., ил., карты. 2003

Еще по теме Свидетельства об отношении византийцев X в. к миссии:

  1. ПРИМЕЧАНИЯ (к книге С.Максуди «Тюркская история и право») 1.
  2. II. Южная Русь и киевский кагант
  3. Глава V МИССИИ СРЕДНЕВИЗАНТИЙСКОГО ВРЕМЕНИ (VII—VII! вв.)
  4. Болгария
  5. Византийское христианство на Северном Кавказе
  6. Свидетельства об отношении византийцев X в. к миссии
  7. V. Византия и крещение Руси
  8. Глава VIII ВИЗАНТИЙСКИЕ МИССИИ XI в.
  9. Реликты византийского православия на Северном Кавказе
  10. МИССИОНЕРСТВО ПОЗДНЕВИЗАНТИЙСКОЙ ЭПОХИ
  11. ПРАКТИКА ВИЗАНТИЙСКОГО МИССИОНЕРСТВА
  12. ХРИСТИАНЕ И ИУДЕИ
  13. ГЕОГРАФИЯ
  14. Рецензии Русская грамматика для русских Виктора Половцова (старшего).
  15. Константин Философ
  16. ГЛАВА 2Вокруг колыбели
  17. ГЛАВА 7Собор
  18. Крестоносец XX века М.К. Дитерихс