<<
>>

УВЕЧЬЕ

  На третье лето после того, как она вернулась в Исландию, Гудрид начала готовиться к новому путешествию и шить себе одежду. Однажды ясным солнечным днем, вскоре после того, как овцы оягнились, она отправилась на северный берег, где Карлсефни чинил корабль.

Она уже привязывала кобылку у куста, когда к ней подошел просиявший Карлсефни. Когда же мы отправимся в путь? — бодро проговорила Гудрид. Мы?.. — в замешательстве переспросил Карлсефни, и она похолодела. А он тем временем продолжал: — Неужели ты не понимаешь, что у тебя слишком много забот дома, тем более теперь, когда матери нет в живых и некому присмотреть за хозяйством? У нас целых два двора, два сына, и они еще не подросли настолько, чтобы помогать по хозяйству...

В голове Гудрид зазвучали слова Тьодхильд: «Как ты думаешь, кто из нас лучше понимает толк в хозяйстве — жена, которая годами остается в доме одна, или муж, который предпочитает земле палубу корабля и надолго уходит в море?»

Вспомнила она и тот вечер, когда Торстейн запретил ей поехать с ним в Виноградную Страну, и тот раз, когда Карлсефни велел ей остаться дома, пока он со своими людьми отправился изучать южные земли Винланда. Неужели он сам забыл, как на нее напал Ислейв Красавчик, когда она осталась одна. И вот он снова решает, что она должна быть дома!

Однако и в этот раз возражать было бесполезно: она поняла это по его тону. Гудрид повернулась к лошади, и когда Карлсефни помог ей сесть в седло, он сказал:

Неужели ты хочешь, чтобы чужие люди заботились о маленьком Торбьёрне и Снорри, если они заболеют и слягут в постель, как нынешней зимой? Нет, — ответила Гудрид бесцветным голосом. Она вылечила своих сыновей и тогда, когда они в канун Рождества провалились под лед на речке. А знатные бонды и бедные крестьяне всегда посылали за ней, если у них была нужда в целительнице.

Гудрид повернула свою кобылку и медленно поехала к дому, думая о сне, который приснился ей однажды ночью, когда она выхаживала своих детей.

Ей пригрезилось тогда, будто она слышит, как в лесной чаще пищит ребенок. Звуки эти все приближались, и она вдруг увидела белку, лежавшую на спине. Ее почти не было видно под грудой сосущих и барахтающихся бельчат. А потом она заметила, что сама белка разорвана надвое и распластана так, что по обе стороны позвоночника, словно маленькие камешки, поблескивают ее почки. Малыши же ее жадно пожирали материнские внутренности.

Гудрид так задумалась, что чуть было не проехала свой Глаумбер, направляясь уже на Рябиновый Хутор. Но кобылка хорошо знала дорогу и повернула прямиком в свое стойло, где их уже поджидал конюх. Гудрид поблагодарила его и, погруженная в свои мысли, пошла через двор к дому. Дворовые постройки словно сгрудились вокруг женщины, мешая ей дышать полной грудью.

Ей очень хотелось, чтобы Священная Гора лежала ближе к их дому. Гудрун дочь Освивра, пожалуй, поняла бы, какой одинокой чувствует себя Гудрид. Пожалуй, она только теперь впервые почувствовала на себе всю тяжесть того бремени, которое вынесла Гудрун. А Гудрид еще так кичилась своей удачей перед нею на альтинге!

Между двумя женщинами возникла дружба, подобно серебряному кладу, который случайно обнаружился под лопатой. Гудрун была переменчива, будто исландское небо, и столь же любопытна, как дитя, и ее бесконечные расспросы позволяли Гудрид увидеть свою жизнь в новом свете.

Гудрид ничего больше не сказала Карлсефни о своем разочаровании: она просто готовилась к отъезду мужа, собирая ему вещи и еду на дорогу. Она откладывала ему самые жирные сыры и крупную вяленую рыбу. Только бы он не подумал, что она обиделась на него.

В ночь перед отъездом Карлсефни был особенно нежен с ней, а утром привлек ее к себе и сказал: На этот раз я поеду только в Нидарос и Халогаланд. И скоро вернусь в Исландию: это будет в начале будущего лета, так что мы вместе успеем на альтинг.

Гудрид улыбнулась и поцеловала его, но в то же время она чувствовала, что в душе ее остался осадок. Никогда больше она не порадуется тому, что Карлсефни решает за нее, что он заботится, чтобы ей было лучше.

Гудрид попросила Арнкеля поехать с ней в Ванскард и взяла с собой Снорри — чтобы сын ее увидел, как «Рассекающий волны» выходит из фьорда.

Надсмотрщик показал мальчику на парус в красную и синюю полоску, который уже исчезал вдали, и сказал: Гудрид, Снорри уже такой большой, что ему пора завести собственного коня. Карлсефни и сам говорил об этом перед отъездом.

Уныние Снорри улетучилось в один миг, словно роса под лучами солнца, и по дороге домой он оживился и болтал без умолку. Гудрид думала, что и ей самой следовало бы порадоваться тому, что в доме год этот будет спокойным. Карлсефни уехал, и ей не придется принимать гостей и устраивать пышные пиры. А главное, у нее теперь будет достаточно времени, чтобы научить Снорри считать и читать. Арнкель успел обучить мальчика стрелять из лука и грести в лодке, а теперь Снорри будет нетрудно постичь грамоту.

В тот день, когда Снорри смог прочитать слово «Гудрид», начертанное на луке и веретене, которые подарил ей Арни Кузнец, она была уверена, что мальчик понял смысл рун и что отныне он медленно начнет постигать их дальше.

Она размышляла над тем, что значит быть образованным, и хотела бы просить у кого-нибудь совета, как ей быть дальше. Гудрун дочь Освивра говорила ей, что она и сама охотно бы научилась читать книги, но ни епископ Бернхард, ни английские священники не желали тратить время попусту и заниматься с ней. А священник из Хова сам едва разбирал буквы, так что обращаться к нему по поводу Снорри и вовсе было бесполезно.

В один погожий осенний день Гудрид сидела на крыльце и шила,

а Снорри, склонившись над се луком, учил наизусть руны, начертанные Арни. Вдруг он поднял голову и спросил у матери: Почему здесь написано: «Да поможет Гудрид Тор убивать, а не калечить»? Что значит «калечить»? Ну, — начала Гудрид, тщательно выбирая слова, — это значит, что человек получил такое увечье, что уже не может жить как все остальные... Например, он лишился ноги или языка... Уж лучше умереть! — воскликнул Снорри и схватил лук.

Его темно-синие глаза были глубоко посажены — точь-в-точь как у Карлсефни. Наверное, многие думают так же, как ты, — сухо отметила Гудрид. Во всяком случае, Арни Кузнец именно так и считал, вспомнилось ей. Иной человек и соблазнится мыслью о смерти, если дела его плохи, но все же сын ее слишком молод, чтобы понять это.

Снорри провел рукой по гладкой, блестящей поверхности дерева, из которого был сделан лук. Ты не дашь мне пострелять из него, мама? Отец рассказывал, что однажды ты убила из этого лука человека, и было это в Гренландии. Так может, в нем еще сохранилась былая сила... Все дело не в тайных силах, а в искусстве стрелять! — вырвалось у Гудрид. — Нечего сказать, лук этот отличный, но я в молодые годы хорошо владела им... У меня были славные учителя. Можешь взять мой лук и поупражняться с ним, если он для тебя не слишком велик.

Она посмотрела вослед убегающему сыну, который взял лук, чтобы похвастаться им перед своим воспитателем. Гудрид не любила вспоминать о двух убитых ею людях. Убийство — грех, и она хорошо запомнила, что говорил ей тогда епископ Бернхард. И она стремилась отныне жить в согласии с заповедями Господними.

Пасху Гудрид с сыновьями праздновали в Хове. Маленькая церковь Халльдора была слабо освещена лампами, заправленными жиром полярной акулы, и люди, тихо стоящие на заутрене, пахли мокрой шерстью, тюленьей кожей и потом. Слушая священника, служившего мессу Гудрид думала, не слишком ли она стала старой для того, чтобы иметь детей. Карлсефни уехал, и она со всей определенностью знала, что семя его не упало на благодатную почву.

Она уже не сердилась на мужа за то, что он уехал без нее. Она только тосковала по его объятиям. Для них обоих не имело значения, будет ли следующий ребенок мальчиком или девочкой. В ее жизни уже было так, что родившаяся девочка жила не дольше одного дня, а было и так, что добрые силы оберегали ее младенца и он выживал... Так же случалось и с другими женщинами, вроде той, на небольшом хуторе Хельгестад...

Младенец прочно сидел в утробе матери, несмотря на самые сильные снадобья Гудрид и все ее заклинания. Одна из женщин решила, что следует послать за старой Ингунн, которая в свое время служила Фрейе и умела колдовать.

Но Гудрид сердито отказалась от этого предложения и заявила, что надо перенести несчастную роженицу в тепло натопленную комнату, и все женщины вместе трижды прочтут над ней «Отче наш». Едва они повторили молитву в третий раз, как начались роды, Ребенок появился на свет бездыханным, и Гудрид сняла с себя цепь с золотым крестом и амулетом Фрейи и приложила их к младенцу, а потом сделала ему искусственное дыхание, и тельце зашевелилось в ее руках.

Гудрид все еще улыбалась своим мыслям, стоя в церкви Халльдо- ра и хором с остальными прихожанами повторяя слова молитвы. В «Отче наш», несомненно, заключалась могучая сила, и Карлсефни был прав, когда говорил, что крест Христов удвоит силу амулета. У нее самой теперь уже есть два сына, и, может быть, появятся еще дети.

Гудрид вместе с Арнкелем стояла в загоне для ягнят, думая, как обрадуется Карлсефни, когда увидит, как много двойняшек появилось у его овец, как вдруг пришло известие из Рябинового Хутора о том, что люди, собиравшие яйца в горах на Перешеечном Острове, видели в море «Рассекающего волны».

Она тотчас послала за сыновьями и побежала переодеться. Торопливо заколола волосы под кружевной косынкой. Держа в руках бронзовое зеркало, она подошла к небольшому окошку, занавешенному шкурой. В полутьме она разглядела, как на нее из зеркала смотрят постаревшие глаза с большими черными зрачками. К вискам пролегли морщинки, и лоб был не таким гладким, как прежде. Лишь щеки по-прежнему были свежими, круглыми, сохранялась изящная

линия подбородка, а зубы — такие же крепкие и белые, как у Карлсефни. Внезапно к лицу ее прихлынула кровь, и она нетерпеливо засобиралась, готовясь к встрече мужа.

Торбьёрн подрос, и его одолевало любопытство, когда он завидел у берега корабль. Снорри уже просветил братишку, пересказывая ему о морских путешествиях все то, что сам услышал от Арнкеля.

Гудрид рассеянно прислушивалась к ребячьей болтовне, напряженно вглядываясь в людей на борту. У штурвала стоял Карлсефни, и он помахал ей рукой, а потом исчез за знакомым красно-синим парусом. Она думала, почему он не купит себе новый корабль, и надеялась, что в скором времени это все-таки произойдет.

Едва ступив на берег, Карлсефни бросился к жене и поприветствовал ее столь буднично, словно бы он отлучался на рыбалку в соседнем фьорде. Он весело произнес, что на все вопросы о поездке ответит потом, а прежде он и его люди хотели бы утолить голод.

Маленький Торбьёрн крепко спал, а Снорри все старался не закрывать глаза, чтобы послушать отца. Карлсефни встал с почетного места и, озирая собравшихся, сказал: В путешествии нам повсюду сопутствовала удача, и мы благополучно вернулись домой, а Гудрид устроила нам знатный пир. Я возношу благодарность Христу за то, что Он милостив к нам, и прошу Его и впредь не оставлять нас. — Затем Карлсефни отпил из кружки норвежского пива, отдал ее Гудрид и продолжал: — Как вы сами видите, «Рассекающий волны» вернулся к родным берегам. Королю О лаву трудно было заставить людей в Тронхейме и Халогаланде подчиниться. Мы зазимовали у Харека в Хьётте, и он посоветовал нам уезжать из Норвегии как можно скорее, едва мы погрузим на борт свой товар. Старый Харек был другом короля и многое знал, так что мы решили последовать его совету. Хорошо также, что мы вовремя покинули и Нидарос, потому что Торгрим Тролль из Эйнарова Фьорда уже бросил там якорь и, как обычно, затеял ссору! Дошли до нас и вести из Гренландии — о том, что Лейв сын Эрика занемог, и вскоре в Братталиде будет новый хёвдинг — Торкель. Ему предстоит многое вынести, ибо Торунн с Херьольвова Мыса замышляет отомстить убийцам своего мужа.

Карлсефни умолк, отпил немного пива и затем громко произнес:

Выпьем в память об Эйольве и Гриме — они утонули этой зимой в Халогаланде, когда ловили рыбу с одним из людей Харека. А вдовы Эйольва и Грима получат причитающуюся им часть нашего богатства, и доля их будет немалой. Цены на зерно возрастут, ибо осень в северной Норвегии была неважной. Но у жителей Нидароса есть запасы, так что с помощью друзей мне удалось купить все, что надобно. Кроме того, мы привезли с собой хорошую древесину. И половину бревен я использую для расширения своего двора.

Вскоре закипела работа: хозяйский дом расширялся, а когда Гудрид готовилась отправиться с Карлсефни на альтинг, она была рада передохнуть от всех домашних хлопот. Однако незадолго перед отъездом, рано утром, у нее вдруг закружилась голова, когда она наклонилась над бочкой в кладовой, чтобы вытащить засоленый кусок тюленя. На следующее утро головокружение повторилось. Не лучше стало и через день. Придется Карлсефни ехать на альтинг без нее. И как бы ей ни хотелось поговорить с Гудрун дочерью Освивра, она покорилась, ибо не оставалось никаких сомнений в том, что она вновь беременна.

Тошнота подкатывала в течение дня, а светлыми вечерами она выбирала время и частенько наведывалась на Рябиновый Хутор вместе со Снорри и Арнкелем, чтобы повидать Торбьёрна. Они отправлялись на прогулку вдоль западного берега фьорда. Аромат цветов смягчал соленый воздух из устья фьорда у Перешеечного Острова, и Гудрид вспоминала, как она почти уже четыре года назад приехала в Скага-фьорд, нося под сердцем Торбьёрна. Вот и теперь она испытывает те же чувства, что и тогда, и ту же радость, видя, что добрые предсказания о ее судьбе сбываются. Торбьёрг говорила ей, что удача будет сопровождать Гудрид всю ее долгую жизнь, а это означает, что и Карлсефни предстоит прожить долгую, счастливую жизнь!

Карлсефни вернулся с альтинга домой и, как обычно, привез разные новости. Тихим безоблачным вечером они сидели возле дома, наслаждаясь закатом, и он рассказывал Гудрид об услышанном на тинге. Король Олав шлет из Норвегии приветствия своим друзьям. Прислал он и правила, которые отныне должны действовать в торговле между Норвегией и Исландией. Карлсефни презрительно усмехнулся и прибавил:

Этот новый договор столь же хорош, как и люди, засвидетельствовавшие его: никто на тинге не умеет писать — ни буквами, ни рунами. А я учила Снорри зимой разбирать руны, — гордо ответила Гудрид, прислонившись к уложенному для починки стен дерну. Карлсефни ответил ей, что Снорри пригодятся его знания, и рано или поздно следует обучить его и книжной грамоте. Но епископ Бернхард должен этим летом вернуться в Норвегию, так что на него как учителя для их сына рассчитывать не придется.

И в то же мгновение теплый ветер со стороны Хова донес до них звуки церковного колокола: «Слу-шай! И-ди! Ко мне!»

Звон раздался так неожиданно, что Гудрид поспешно перекрестилась и вопрошающе взглянула на Карлсефни. Тот улыбнулся и сказал: Халльдор, кстати, купил на альтинге настоящий резной посох. И наверное, священник его нашел повод для праздника.

В память о Тьодхильд Гудрид ежегодно соблюдала праздник святой Суннивы, но у нее не хватало времени посещать и другие праздничные богослужения в году! Эта новая беременность отняла у нее последние силы. Ей хотелось бы тихо сидеть вечерами на дворе, а другие пусть молятся в церкви или хлопочат по хозяйству.

Пока Карлсефни отсутствовал, уехав на осенний тинг на Мыс Цапли, Гудрид потеряла своего ребенка. Она лежала в постели, стараясь не двигаться, чтобы остановить кровотечение, а сама напряженно вспоминала события последнего времени. Может, она в чем-то провинилась, и теперь понесла наказание? Она соблюдала все обычаи, стараясь делать все как полагается — начиная с разведения огня в очаге по утрам и кончая обереганием себя от колдовства и порчи, когда садилась за ткацкий станок. Когда она спала по ночам, свет луны на нее не падал, и Хозяин Холма под большой рябиной получал еду и питье от Скегги-Торы. Сама она ежедневно хотя бы раз произносила молитву «Отче наш», а каждое сито и корытце на кухне имели на себе метку крестом.

Но Карлсефни не почтил Фрейю на последних своих пирах, да и сама Гудрид была слишком занята другими делами. Она нащупала под сорочкой амулет Фрейи. Он был холодным, безжизненным, и до

ее сознания вдруг дошло, что она замерзла. Когда к ней вошла Скег- ги-Тора, она попросила у нее еще одеяла, но это не помогло. Зубы у Гудрид стучали так, что звук этот эхом отдавался в ее голове. Она не чувствовала себя такой замерзшей и беспомощной с тех самых пор, когда отцовский корабль взял курс к берегам Гренландии.

Вернувшись домой, Карлсефни принял новость об умершем ребенке с угрюмым видом. В первые дни после потери Гудрид была слишком слаба и не могла много разговаривать, но однажды вечером, когда она открыла глаза и увидела, как Карлсефни снимает с себя одежду, она положила ему на спину руку и, пытаясь улыбнуться, проговорила: Не принимай это близко к сердцу, Торфинн... В следующий раз будет лучше, Похоже, мне удается родить здорового ребенка всякий раз, когда я теряю двоих...

Он, не поворачиваясь, ответил: Меня угнетает не только это, Гудрид. На осеннем тинге я слышал разговоры о том, что ты, пока я был в Норвегии, прибегала к колдовству, чтобы оживить умершего ребенка в Хельгестаде. Я думал, ты не занимаешься подобными вещами.

Гудрид почувствовала, что покрывается холодным потом, и запальчиво воскликнула: Как йсе люди могут говорить такое? Я, наоборот, помешала им колдовать... Когда они собирались уже послать за старой Ингунн, я запретила им делать это! А я слышал, что ребенок был мертв и ты вдохнула в него жизнь посредством колдовства.

Гудрид ощутила, как ее бросает в жар. type="disc"> Девочке стало легче после того, как мы трижды прочитали над ней «Отче наш». И ты называешь это колдовством? И потом, ребенок не был мертв: он просто не дышал, и я сделала ему искусственное дыхание, как мы делаем это ягнятам или телятам. Что же в этом плохого?

Карлсефни закрыл дверь и лег. Голос его звучал устало и печально: Ничего. Родители ребенка были очень рады. Мне просто показалось, что нехорошо, если о тебе распускают слухи.

Он взял ее за руку и вскоре заснул.

Проходила зима, а Карлсефни делался все более мрачным и угрюмым. Однажды, увидев, что Снорри и Торбьёрн играют его гирями от весов, на которых он обычно взвешивал золото и серебро, он так разъярился, что Гудрид перепугалась. Гири эти были сделаны в форме лошадок, и когда Снорри был в возрасте Торбьёрна, это были его любимые игрушки. Гудрид осторожно напомнила Карлсефни, что он никогда не запрещал сыновьям играть с этими гирьками. Но прежде чем она успела договорить до конца, тот закатил каждому по оплеухе и вылетел вон.

Гудрид молча поглаживала детей по головам. Она просто ненавидела в тот момент своего мужа, но еще больше ненавидела саму себя, потому что никогда не успевала возразить ему. Снорри, взглянув на мать, сказал: Это Торбьёрн попросил меня поиграть с ним в гирьки, и поэтому я взял их... Да, — сурово произнесла Гудрид, — но тебе не нужно было сейчас говорить об этом... Я никогда больше не хочу слышать, что ты обвиняешь в чем-то своего младшего брата. Если братья не будут защищать друг друга, то на кого же им положиться?

Если же муж и жена не в состоянии доверять друг другу и защитить себя, то жизнь теряет всякий смысл.

Карлсефни не делал попыток обнять свою жену по ночам. Некоторое время Гудрид была даже благодарна ему за это, ибо она могла восстановить свои силы. Но вот пришла весна, и уже пометили новых телят и ягнят, а Карлсефни проявлял к ней такое же равнодушие, не идя дальше дружеского поцелуя в щеку. Он ложился рядом и засыпал, а она уже начинала терять терпение.

Мрачное настроение его понемногу исчезло, и он, как и раньше, обсуждал с ней всякие общие дела. И все равно Гудрид казалось, что с каждым днем трещина между ними растет. Она раздумывала, не сердится ли он на нее за ту болтовню о колдовстве, которую он услышал на Мысе Цапли, но не осмеливалась спросить его об этом, ибо тогда ей придется сказать ему, что она ощущает его плохое отношение к себе. А она не могла позволить себе таких замечаний, потому что муж ее был с ней предупредителен и заботлив. Не хватало у нее храбрости и вызнать, не завел ли он себе женщину на стороне. Если это

правда, то она не вынесет этого. Но теперь-то сама Гудрид, пожалуй, понимала, почему Гудрун дочь Освивра украла чудесный платок Рифны и до сих пор не может простить Кьяртана.

Карлсефни отправился на альтинг без Гудрид. Он сказал, что ей надо набраться сил.

В первое время, пока он отсутствовал, она долго пряла по вечерам, когда уже остальные в доме спали. И она же первая вставала по утрам. Если даже у нее больше не будет детей, она обязана умножать наследство для своих двоих сыновей. Гудрид, — сказала однажды Скегги-Тора, — тебе надо отдыхать. Ты что же, хочешь совсем обессилеть, так что хозяину твоему придется искать себе новую жену? Едва ли, — грустно усмехнулась Гудрид, но слова Торы еще долго звучали в ее ушах, когда она укладывалась вечером спать. И вдруг она приподнялась на кровати. Представить себе Карлсефни с новой женой! С другой женщиной, которая будет гладить его волосы и спать с ним в этой самой постели! С другой, которая, может, будет надевать на себя драгоценности Гудрид, пользоваться ее котелками и сырными формочками, когда она сама будет лежать в могиле! Мысль эта была ей невыносима.

На следующий день она отдала приказания Скегги-Торе о том, что надо сделать в молочной кладовой, а сама взяла несколько локтей тонкой красной шерсти, которую красила в прошлом году. Целый день она занималась тем, что кроила и шила, и наконец платье ее было готово: длинное, с черной вышивкой по рукавам и у ворота. Она выстирала и погладила свою лучшую сорочку, а потом искупалась в источнике и промыла волосы отваром тысячелистника.

Первым, кто заметил возвращающихся с альтинга людей, был Снорри, который гулял с воспитателем и собакой Гудмунд. Он поспешил домой, сообщить новость матери, и когда Карлсефни уже въезжал на двор, Гудрид вышла к нему навстречу в обнове. Красное платье было ей к лицу и подчеркивало ее все еще тонкую талию. Она расчесала волосы так, что они блестели как шелк, и коса ее свешивалась со спины, не прикрытая платком. Подняв лицо к Карлсефни для поцелуя, она отметила про себя, что все еще привлекает его. Губы его будто случайно скользнули к ее губам, после того как он учтиво поцеловал ее в щеку, и она задышала чаще при мысли о грядущей ночи.

В тот вечер все домочадцы долго сидели у очага, обмениваясь сплетнями и новостями. Но потом каждый начал закутываться в свой плащ, и Скегги-Тора выложила последние красные угли на жаровню и пожелала всем доброй ночи. Гудрид села на кровати и принялась снимать башмаки, но Карлсефни продолжал стоять возле нее, теребя свой пояс. Гудрид, мне надо пройтись к берегу и взглянуть на жерди для сушки рыбы...

У нее перехватило дыхание, и она изумленно спросила: Прямо сейчас? Разве это так важно? Я недолго... Возьму себе отдохнувшего коня, — и он накинул плащ, наклонился к Гудрид и легко поцеловал ее. А потом исчез, прежде чем она успела спросить еще что-то.

Гудрид всплакнула, но затем утерла слезы и притворилась спящей, когда вернулся Карлсефни. Она ощущала малейшее его движение всем телом: он разделся и тихо лег рядом с ней, а сердце ее трепетало и билось, словно изношенный и никому не нужный парус.

На следующее утро, прежде чем подняться, он ласково погладил ее по щеке, и за столом он вел себя учтиво и предупредительно, как обычно. Но когда настало время ложиться спать, он снова покинул дом под предлогом какого-то неотложного дела. Гудрид слышала, что он вернулся назад так быстро, что времени ему хватило бы лишь на то, чтобы доскакать до Рябинового Хутора и обратно. Он скользнул под одеяло рядом с ней, стараясь не потревожить ее сон.

Карлсефни исчезал из дома каждый вечер, и прошло уже две недели с тех пор, как он вернулся с альтинга. Днем он оставался по-прежнему дружелюбным и приветливым. Гудрид не знала, что и думать. Наверное, она совершила глупость, решив, что в ее силах разжечь желание Карлсефни к себе. Скорее всего, многие другие женщины были в точно таком же положении: просто они никогда не говорят об этом! Стоит взглянуть хотя бы на Гудрун дочь Освивра. У них с мужем один-единственный ребенок. Но есть и такие женщины, которые продолжают рожать детей даже после того, как сами стали бабушками, и даже если муж их имеет любовниц. А есть и такие, как Тьодхильд, которые отказались делить с мужем ложе...

Ее поразила новая мысль. Что, если на альтинге Карлсефни услышал про нее новые сплетни и так рассердился, что разлюбил ее? По-

еле той истории в Хельгестаде Гудрид перестала быть уверенной в том, что исландцы разбираются в колдовстве и целительстве лучше, чем гренландцы.

В следующий раз, когда они встретятся с Гудрун, ей надо о многом спросить ее.

Летом она вместе с Карлсефни отправилась на альтинг, но Гудрун дочь Освивра осталась дома. Гудрид держалась рядом с Карлсефни, и все окружающие видели в них богатую и достойную супружескую чету. Так оно и было на самом деле, как она в раздражении вынуждена была признать, слушая выступление Карлсефни. Его широкие плечи под легким летним плащом слегка округлились, нос обозначился резче, но он был по-прежнему красив, и влечение к нему доставляло теперь Гудрид немало горьких минут. Она не теряла надежды, что он заметит ее страсть и отзовется на нее. Наверное, ей нужно просто гордиться тем, что они, по крайней мере, так дружно живут вместе и не ссорятся, как во многих других семьях.

Когда они вернулись с альтинга домой, люди заговорили о том, что Греттир Могучий вознамерился перебраться в Северную Исландию и просил совета у Гудмунда Богача с Площадки Матерей. Карлсефни отправился туда, чтобы поговорить с Гудмундом и, вернувшись домой, выглядел мрачным. Однако Гудрид он о своей поездке не рассказал и только ушел с головой в работу, обустраивая оба двора, а потом занялся сбором людей для осенней ловли трески в Островном Фьорде.

На этот раз сам Карлсефни вел корабль. Он взял с собой Снорри: мальчику уже было девять зим. Гудрид одела его в теплые штаны и куртку из тюленьей кожи, взяв с Карлсефни обещание, что они не будут рисковать, если погода переменится. Простившись с рыбаками холодным, серым утром на берегу, Гудрид посадила в свое седло Торбьёрна и медленно двинулась в сторону Рябинового Хутора. Они проезжали мимо садовой ограды, как вдруг мальчик повернулся к матери и сказал: Мама, я тоже хочу научиться разбирать руны, как Снорри. Как же иначе я стану хёвдингом, если не буду знать рун? Конечно же, научишься, — ответила Гудрид. — Но тогда тебе придется позаниматься со мной в Глаумбере. Я возьму тебя с собой,

пока все в отъезде, а у меня есть немного времени, прежде чем начнется убой скота.

В следующие недели Гудрид все свободные минуты посвящала Торбьёрну, обучая его руническому письму и стихосложению и рассказывая ему саги о своих предках и родичах Карлсефни. Она упрекала себя, что не занималась с младшим сыном раньше, но сам мальчик дичился матери. И теперь ее согревала мысль о том, что она оказалась нужна Торбьёрну, как и Снорри. И ей было легче переносить свою обиду на Карлсефни за то, что он отказывался делить с ней супружеское ложе. Что она ему сделала? Она во всем уступала своему мужу и отдала ему всю свою любовь.

В эти холодные осенние дни над долиной сгустились тяжелые, черные тучи. Пришло время считать овец, и однажды Гудрид заметила Скегги-Торе: Приближается буря. Бесполезно затевать сегодня стирку! Пусть кто-нибудь из слуг проследит за тем, чтобы камни на крыше лежали на своем месте. Карлсефни забыл об этом перед своим отъездом. Остается только надеяться, что он не забыл о своем обещании пристать к берегу, если начнется шторм.

Морщинистое лицо Скегги-Торы просияло. Карлсефни всегда держит свое обещание, ты об этом знаешь лучше других!

«Вот как!» — взволнованно подумала про себя Гудрид и сняла со стены челнок. Она умеряла свое беспокойство, принимаясь ткать.

В тот вечер они вместе с маленьким Торбьёрном забрались под одеяло; за окном бушевал ветер, срывая листья с берез и рябин, и прошло немало времени, прежде чем Гудрид уснула. Ей грезились картины былого на Мысе Снежной Горы, в Гренландии, Виноградной Стране, Норвегии, но больше всего вспоминала она своего отца. Она словно бы вновь сидела у его изголовья, слыша его предсмертный шепот:

Любящие души От Христа ждут встречи В вечной жизни...

Она проснулась среди ночи: сердце ее тревожно билось, а на ногах ощущалась какая-то тяжесть. Заметив, что это всего-навсего пес Снорри, Гудмунд, она все равно не успокоилась. Давно уже отец не являлся ей во сне. Теперь же он стоял перед ней как живой. Перед своей смертью он говорил ей, что тоскует о Халльвейг и ждет встречи с ней в Раю, обратившись в христианскую веру. Неужели его любовь к Халльвейг длилась бы так долго, если бы мать не умерла молодой, угрюмо думала Гудрид.

Затем она снова уснула. И во сне ощутила покалывание в бедре. Это снова вырос цветок ложечницы — зеленый, крепкий, с белыми и сиреневыми цветочками. Кудрявые корешки его проделали углубление в ее бедре и ушли под кожу. Во сне она снова принялась выдергивать цветок. Но он не поддавался, толчки продвигались вглубь и наконец прорвались наслаждением.

День выдался ветреный, хмурый, а на следующую ночь Гудрид снова пережила во сне борьбу с цветком. Когда же сон ее повторился и на третью ночь, и она уже начала радоваться чувственному наслаждению, она вдруг обнаружила, что цветок увял. В голове у нее звенело. Смешавшись, разочарованно бродила она в темноте, пока не проснулась.

Кто-то стучал в дверь спальни и звал ее: Гудрид! Проснись! Во фьорде затонул корабль, и к нам прискакали люди из Рябинового Хутора! Проснись же, Гудрид!

Гудрид была почти уже уверена, что Карлсефни и Снорри потерпели кораблекрушение, но когда ей сказали, что в Скага-фьорде разбился о камни большой торговый корабль из Норвегии, — она испытала невероятное облегчение, словно гага, которая высидела своих птенцов. Она велела седлать ей коня и собрала в сумку бинты и кровоостанавливающие снадобья. Затем она оделась потеплее и вышла на двор.

Ураган уже стихал, когда она в сопровождении других людей поскакала на север. В тяжелых тучах на востоке вспыхивала желто-зеле- ная молния. Войдя в дом на Рябиновом Хуторе, Гудрид увидела, что Эльфрид отпаивает отваром промокших насквозь людей, которые сидели или лежали в комнате. Ее встретил надсмотрщик Оттар и молча провел к раненым. На полу лежали три человека: на закрытых

глазах их виднелись камешки, а из ноздрей торчали клочки шерсти. На постели же она увидела еще двоих: лица их были искажены болью, но она все равно узнала их.

Гудрид казалось, что если она сейчас откроет рот, из него вылетит горестный вопль, вроде того воя, который издавал Гилли над убитым Харальдом Конской Гривой. Она повернулась спиной к кровати, наполнила горшок водой и бросила в него целую горсть лечебного плауна. Медленно помешивая отвар, наблюдая за поднимающимися пузырьками, она наконец овладела собой и смогла спокойно обратиться к одному из людей, лежавших в постели: Что скажешь о своем хёвдинге, Олав? Гудмунд сын Торда... утонул, Гудрид. И он собирался навестить именно тебя, он плыл к тебе, а вместо этого оказался на дне фьорда... Так уж было ему суждено, — молвила Гудрид. Лицо ее, казалось, окаменело, и она еле шевелила холодными губами. — Как только мой отвар будет готов, я вправлю тебе твои переломанные кости на место, Олав. А потом помогу твоему другу. Это мой младший брат, — произнес Олав. — И это его первое плавание... Вы сможете остаться или здесь, или в Глаумбере до тех пор, пока не поправитесь и не захотите вернуться домой, — уверила его Гудрид. — А мы позаботимся о том, чтобы все умершие были достойно преданы земле.

Она продолжала помешивать отвар. В мыслях она горячо молила Господа: «Отче наш, который на небесах, помоги мне. Иногда ты караешь, Господи, — убиваешь или увечишь. И против таких ран нет снадобий. Что же я за женщина, если радуюсь, что человек, который больше не любит меня, теперь в безопасности, а тот, кто тянулся ко мне, уже мертв...»

И она быстро перекрестилась, подумав, что если бы Гудмунд пожаловал к ней в Глаумбер, она бы на этот раз уступила ему, чтобы еще хоть раз в жизни пережить наслаждение, снившееся ей каждую ночь, прежде чем сама она состарится.

<< | >>
Источник: Кирстен А. Сивер. Сага о Гудрид По следам Лейва Счастливого. 1996

Еще по теме УВЕЧЬЕ:

  1. § 3. Виды наказаний
  2. б) Нанесение увеячия ран и побоев
  3. § 10. Увольнение работников
  4. § 14. Материальная ответственность
  5. § 10. Права и обязанности родителей и детей по поводу имущества
  6. НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПО ОБЫЧНОМУ ПРАВУ КИРГИЗОВ
  7. § 3. Территориальная подсудность
  8. Объем и характер ответственности
  9. Расследование и учет несчастных случаев
  10. ПОЛОЖЕНИЕ О СОЦИАЛЬНОМ ОБЕСПЕЧЕНИИ ТРУДЯЩИХСЯ8 ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ. ОБЩИЕ ПОСТАНОВЛЕНИЯ
  11. Лекция 9 Содержание и особенности трудовых отношений
  12. десятисловие моисея: канон справедливости[50]
  13. Эфраим Исаак,
  14. ОБРЯДЫ ИНИЦИАЦИИ
  15. § 12. Определение суммы денежного возмещения убытков (в связи с вопросом о влиянии на денежное обязательство изменений в покупательной силе денег)