<<
>>

3.4. Штампы и стереотипы в журналистских произведениях

Штампы в журналистской речи, устной и письменной, — это беда или удача? Или норма? Как их распознать? Надо ли знать штампы? Можно ли обойтись без штампов? Стоит ли с ними бороться? Откуда они вообще берутся? Следует ли ими пользоваться? Почему оценку вроде «его речь заштампована» мы воспринимаем как однозначно негативную? Некоторые журналисты полушутливо говорят, что штамп — это минимально энергозатратная форма выражения общепринятой лжеистины, а задача журналистики — сделать лжеистины общепринятыми.
Канадский ученый Ганс Селье, автор терминов стресс и дистресс, полагал, что стресс бывает как положительным, так и отрицательным, но жизнь человека без стрессов немыслима. Они мобилизуют психику и иммунную систему человека на борьбу, помогают адаптироваться к изменчивой действительности. Стрессом он называл неспецифическую реакцию на любое возбуждение. Вам наступили на ногу в трамвае — стресс. Вызвали к доске — стресс. Любимый сделал предложение руки и сердца — стресс. Нашлось неделю назад потерянное кольцо — стресс. Вы легко продолжите этот ряд: он бесконечен. А вот к дистрессу Ганс Селье относился как к состоянию безусловно отрицательному, разрушительному. С ним надо не только бороться самостоятельно, но и лечить с помощью специалистов. Современный человек, особенно житель мегаполиса, все чаще находится на грани между стрессом и дистрессом с определенным креном в сторону дистресса. Зачастую человек спасается от этих состояний с помощью развлечений, в число которых входит потребление продуктов массовой культуры. В такой обстановке СМИ, типологически относящиеся к массовым (т. е. не качественным), получают возможность легко манипулировать огромными аудиториями с помощью различных техник, в частности набора штампов — языковых формул, психологических установок, тематического репертуара. Этот набор велик, но у всех его составляющих есть общая черта: они посылают «сигнал к спокойствию», имитируя стабильность.
Даже стабильность в виде перманентного бедствия — это все равно стабильность. Расхожая фраза, что человек ко всему привыкает, очень точна с психологической точки зрения. Штампы в журналистской речи выполняют именно эту важнейшую, стабилизирующую массы функцию. Будучи по сути заклинаниями, магическими формулами с выхолощенным содержанием, они гипнотизируют аудиторию, и делают это тем эффективнее, чем более распространена формула, чем менее она осмысляется, когда она воспринимается как стук колес в нормально движущемся поезде, как переключение светофора, как сигнал исправного маяка и т. п. Герой всех романов Рекса Стаута о нью-йоркском сыщике Ниро Вульфе, его помощник Арчи Гудвин, говорит: «Я привык всегда находить статую Свободы там, где я ее оставил накануне». Этой шуткой детектива можно воспользоваться как образной и чеканной формулой штампа. Распознать штамп нетрудно; если следовать вышеприведенной шутке, то, как только вы при чтении какого-либо текста чувствуете, что опять обнаружили статую Свободы на том же месте, где вы ее вчера оставили, поздравьте себя — вы нашли штамп. Не только в легитимной журналистике, но и в блогосфере размножились свои штампы: всякие словечки «падонкаф-ского языка» и других сетевых жаргонов (ЗЫ, красавчег и т. п.) — сигнализируют, как приборы для различения свой — чужой в авиации, во флоте, — о принадлежности к сообществу, о сопротивлении всяческой официальности, об утверждении себя в своей горячо любимой маргинальности. Штампы встречаются, увы, даже в личной жизни, хотя, казалось бы, интимная сфера предрасполагает к проявлению собственной штучности, уникальности, однако и там нередко царят штампы. Самый распространенный в мире (на день написания этих строк) — отношение к сексуальности как безусловно похвальному. Обратимся к истории отечественной журналистики, к тому ее отрезку, когда штампов в прессе было очень много. Встречались они на каждом шагу, в любом журналистском произведении, вообще в культуре страны. Найдем в газете характерные примеры и проанализируем их на предмет выявления штампов.
Дорогие товарищи! Коммунистическая партия Советского Союза, весь советский народ понесли тяжелую утрату. Из жизни ушел верный продолжатель великого дела Ленина, пламенный патриот, выдающийся революционер и борец за мир, за коммунизм, крупнейший политический и государственный деятель современности... Услышав по радио этот текст («Обращение Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР к Коммунистической партии, к советскому народу»), только его первую часть, здесь процитированную, все слушатели уже поняли, о ком идет речь. Те, кто по случайности не слышали начало текста, мгновенно поняли, что именно произошло, по следующему фрагменту из середины «Обращения»: Партия и впредь будет проявлять всемерную заботу об упрочении союза рабочего класса, колхозного крестьянства и народной интеллигенции, об укреплении социально-политического и идейного единства советского общества, братской дружбы народов СССР, об идеологической закалке трудящихся в духе марксизма-ленинизма и пролетарского, социалистического интернационализма. Дослушивая текст, все знали, чем он завершится: Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР выражают уверенность в том, что коммунисты, все советские люди проявят высокую сознательность и организованность, своим самоотверженным творческим трудом под руководством ленинской партии обеспечат выполнение планов коммунистического строительства, дальнейший расцвет нашей социалистической Родины. Никто и не ждал, что в этом тексте прозвучат слова соболезнования родным и близким покойного, поскольку его родные и близкие — это все, кому адресовано обращение: «коммунисты, весь советский народ». К тому моменту, когда скончался этот человек, весь советский народ был уже очень хорошо подкован в части чтения между строк, умел чувствовать перспективу. Поэтому, едва узнав о «скоропостижной кончине» вследствие «внезапной остановки сердца», принялся вслушиваться в другой текст, сообщавший об образовании комиссии по организации похорон Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР...
Вслушиваться следовало потому, что председатель похоронной комиссии — это фигура следующего высшего руководителя страны со стопроцентной вероятностью. И примета не обманула: действительно, вскоре после похорон Л.И. Брежнева высшие посты занял Ю.В. Андропов. Из приведенных выше отрывков вычленить штампы не представляется возможным, поскольку весь текст целиком состоит из штампов. Сам этот текст — идеологический штамп эпохи, хрестоматия штампа. Практически каждая лексикосемантическая, синтаксическая, стилистическая единица — избитое словосочетание. «Верный продолжатель», «великое дело Ленина», «самоотверженный творческий труд» и все остальное. В отличие от иных устойчивых словосочетаний (например, фразеологизмов) эти формы не применяются в игровых контекстах, не расчленяются, к их составным частям не могут быть добавлены определения — они функционируют эффективно только в раз и навсегда заданных условиях своего исторического, идеологического контекста, только в тех формах, без малейших отклонений. Они жутко серьезны. Патриот был только пламенным, революционер — выдающимся, упрочивать союз рабочего класса можно было только с колхозным крестьянством и народной интеллигенцией. Малейшее изменение хотя бы в одном из этих словосочетаний тут же повлекло бы за собой необыкновенное волнение в умах: что случилось? Перемены? Какие? Откуда ветер дует? Кто и на чью мельницу воду льет? А в такой чеканной форме — все ясно. По-прежнему укрепляется братская дружба народов СССР, и партия будет и впредь делать все для подъема народного благосостояния на основе интенсификации производства и т. д. Этот текст звучит как заклинание. В нем нет ни одного слова, которое можно было истолковать каким-нибудь неожиданным образом. Каждая запятая на своем месте. Особенно та, которая между партией и всем советским народом. Победившая идеология как система ограничений отлита в нерушимые формы: в догмы поведенческие, в окаменевшие словесные сочетания. Обратите внимание, что в официальном сообщении никогда не могла бы появиться конструкция «партия и весь народ».
Только так: «партия, весь народ». Эта железобетонная запятая отражает единство партии и народа, поскольку партия — наш рулевой; она же — ум, честь и совесть нашей эпохи, а народ и партия — едины. В этой запятой — великий смысл. Эта запятая тоже штамп. Партия — часть народа, передовой авангард. Если вместо запятой поставить союз «и», партия будет выглядеть как бы отделившейся от народа, а этого не может быть. Так же невероятны были бы «диктатурка пролетариати-ка», «умеренный патриот», «передовой арьергард», «как бы народная интеллигенция», «притупление классовой борьбы». Малейшие вариации мгновенно разрушают штамп и создают иронический вплоть до зловещего контекст, вызывая резкий жанровый сдвиг в сторону сатиры. Этот шаг в комическое — роковой для штампа. По этому признаку его легче всего распознать: от любого изменения его формы меняется целеполагание и смысл всего текста. К моменту кончины Брежнева идеологическая работа была так давно и блистательно отшлифована, каждый стык зачищен так гладко, что для простого человека даже бессмысленное звучание этой музыки было полнозвучноинформативным: всё остается на прежних местах. Никаких перемен, несмотря на то, что скончался один «выдающийся деятель», а к исполнению вот-вот приступит другой. Стабильность. Журналисты, писавшие эти тексты (не только скорбного содержания, а вообще все политические, от имени центральной власти), были высокопрофессиональными специалистами, знавшими все штампы своей эпохи, все нюансы их необходимого сочленения, а также историю каждого штампа, все источники и литературу. Некоторые подробности такой «творческой журналистской деятельности» воссозданы в книге известнейшего советского журналиста А. Бовина «XX век как жизнь». Он был причастен к написанию исторических партийных текстов как раз в брежневские времена. Один журналист, пришедший в свою первую редакцию в 1983 г., рассказывает, как его учил работать опытный руководитель, ответственный секретарь газеты: «Лучший журналист — это тот, который знает больше всего штампов».
Журналист твердо запомнил это указание, а потом, кстати, легко учился всему новому (потому что великолепно отличал его от старого). Что же характерно для всех штампов этой разновидности, т. е. порожденных идеологией, господствовавшей десятки лет? Во-первых, оторванность значений слов, их форм, словосочетаний от изначального смысла. Превращение этих конструкций в универсальные медиасимволы, расшифровка которых не предполагается. Всем ясно, что значения слов и смысл высказывания максимально удалены одно от другого, но сам факт применения штампа в его полном виде означает нечто третье, не связанное ни со смыслом, ни со значением, а именно: нерушимость социально-политической системы. Во-вторых, оторванность составленного из штампов текста от мыслей, чувств, информированности, целеполагания автора текста. Журналист всегда жестко следит за своей речью: правильно ли он употребил устойчивое словосочетание? Не перепутал ли чего-нибудь местами? Даже мелкая опечатка, если она вдруг вторгалась в какой-нибудь идеологический догмат, могла привести к печальным для журналиста и редакции последствиям. В-третьих, абсолютная релевантность: соответствие ожиданиям аудитории, уже воспитанной на этих же штампах, мыслящей ими, не представляющей иного построения текста. Иное означает крушение жизненных идеалов и девальвацию базовых ценностей. Своеобразной иллюстрацией этого явления служил следующий факт: стенографистки, записывавшие все тексты, например, на съездах КПСС, других официальных мероприятиях, изобретали свои значки, облегчавшие им работу. Услышав что-нибудь из привычного репертуара, они ставили в блокнотах небольшую закорючку, не опасаясь, что при расшифровке что-нибудь пропустят или не так поймут. Скажем, вместо побуквенного выписывания «диктатура пролетариата» они рисовали вертикальный эллипс и палочку с полукруглым хвостиком. И все проходило нормально, поскольку никакая другая диктатура — кроме как в сочетании с пролетариатом — просто не могла прозвучать, равно как и классовая борьба, почему-то неизменно обостряющаяся по мере продвижения к социализму, не могла вдруг прекратиться. Когда началась перестройка (1985 г.), то одним из первых ее признаков было изменение политического лексикона. М.С. Горбачев провозгласил перестройку вкупе с ускорением социально-экономического развития и гласностью. Любопытно, что перестройку помнят все, гласность — многие, а про ускорение почти все забыли. (Участь ускорения понятна, поскольку и до его объявления вся страна выполняла и перевыполняла пятилетние планы, брала встречные обязательства по выполнению пятилетки в четыре года, поэтому еще каким-нибудь увеличением скорости никого нельзя было удивить.) Перестройка стала штампом так быстро, что даже в иностранные языки вошла в русской транслитерации, как в конце 1950-х гг. русское слово «спутник» после запуска первого искусственного спутника Земли с космодрома Байконур. Когда Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева, автора вышеназванной триады политических формул перестройка, гласность, ускорение, избрали Президентом СССР (1990 г.), в стране уже царило необычайное смятение, брожение умов. При этом основополагающие штампы вышли из повседневного употребления прессой, рассыпались на произвольные составные части. Одновременно распался Советский Союз, что стало трагедией для миллионов человек. Стабильность кончилась, начались бурные, подчас хаотичные реформы, в том числе и в СМИ. Читающая публика, встретившись теперь в печати с диктатурой чего угодно, кроме пролетариата, точно знала, что наступили новые времена, потому что с разрывом сочетания этих слов разорвалась некая молекула вещества, цементировавшего целый мир. Партийные руководители на местах запутались в речах. Впрочем, центральным руководителям было не легче. Когда к верховной власти пришел Б.Н. Ельцин (1991 г.), языковая ситуация начала решительно меняться. А когда премьер-министром в декабре 1992 г. стал B.C. Черномырдин, чуть позже прославившийся яркими фразами, в том числе нетленным афоризмом «Хотели как лучше, а получилось как всегда», — стало окончательно ясно, что все штампы советской эпохи ушли в историю. Если бы хоть раз, хоть один человек в брежневскую эпоху (1964-1982) произнес с трибуны эту фразу о «...получилось» (в оригинале принадлежащую великому русскому сатирику М.Е. Салтыкову-Щедрину), да еще в контексте государственной политики, это было бы подобно даже не грому средь ясного неба, а переходу Земли на другую орбиту, потому что всю советскую жизнь партия и правительство хотели как лучше и всегда все у них получалось. По сообщениям печати, разумеется. И иначе быть не могло. Кроме идеологических, существовали и существуют штампы художественные, которые совсем не обязательно связаны с идеологией. Эта группа штампов рождается естественным путем, когда аудитория восхищается какой-то очень сильной, выразительной находкой, сделанной талантливым человеком, а его подражатели впопыхах подхватывают эту находку. Например, неопытные актеры, не зная, как еще выразить любовь, прижимают ладонь к сердцу. В книге К.С. Станиславского «Работа актера над собой» описаны творческие мучения молодых на сцене, когда они, изображая драматические сердечные переживания, прикладывают кисть руки тыльной стороной ко лбу, как это однажды сделала прекрасная актриса В. Комиссаржевская. Точно так же и в художественные тексты пробираются находки великих (непроглядная тьма) и, затертые до дыр, становятся штампом. От таких штампов следует либо решительно избавляться, если вы обнаруживаете их при редактировании, либо применять их совершенно сознательно, если надо создать особую атмосферу, подчеркнуть трафаретность мышления героев или еще с какой-нибудь изобразительной целью. Есть ли штампы в нашей современной журналистике? Сколько угодно. И о них — особый разговор. Включаем телевизор: программа «Фабрика звезд». Представители поколения, являющегося целевой аудиторией этого проекта, зачастую не знают, что это название — аллюзия (намек, ссылка) на известнейшее словосочетание «фабрика грез», которое давным-давно закрепилось за Голливудом. Большинство подростков не знает, чем отличается фабрика от завода и тем более никогда не видели конвейер своими глазами, разве что на том же ТВ. Из всего букета смыслов, расцвечивающих «фабрику звезд», аудитория вполне воспринимает только второе слово. Звезда в значении знаменитость — уже тоже штамп. Если раньше в печати, употребляя это слово в значении «особо прославленный деятель искусства (науки, литературы, спорта)», его часто брали в кавычки, то теперь почти ни один массовый журнал или газета не обходятся без рубрики «Интервью со звездой». Без кавычек, что смотрится забавно. Интервью с Альфа Центавра... Раскавычивание звезды — это теперь идеологический штамп, потому что акценты — философские и культурные, политические и экономические — смещаются с категорий «путь» и «судьба» на категорию «успех». Некоторую свежесть измученному понятию звезда в последнее время стали придавать синонимом celebrity (знаменитость). Английское слово в окружении русской лексики выглядит как медийный термин (собственно, так и есть), и накал сияния — чуть иной, качество зависти толпы к селебрити несколько отличается от качества зависти к звезде. Сути дела это не меняет: жизнь обычного человека, не поющего и не приплясывающего в полуобнаженном виде на телеэкране, становится коммерчески неинтересной. Одновременно появляется штамп «маргинальные слои общества»: т. е. те, кто не успешные — в глянцевом мировоззрении. Маргиналии — это пометки на полях книги, делаемые рукой читателя. В социологическом смысле понятие «маргинал» поначалу служило метафорой, но постепенно стало общеупотребительным. Ныне оно означает стариков, инвалидов, матерей-одиночек, многодетных, безработных и многих других вполне адекватных граждан, которым не повезло с «фабрикой» их грез. В переводе на язык советских реалий «маргиналами» оказались бы именно те люди, по поводу которых утверждалось, что «партия будет и впредь делать все для подъема народного благосостояния...»; им и тогда было нелегко, а ныне совсем плохо: рабочие и крестьяне. Листаем телеканалы, видим рекламу. Безобиднейшая подборка: сначала детский журнал, следом минеральная вода. Но журнал приглашает читателей: «Откройте мир с журналом!..», а вода тут же подхватывает: «Откройте неизведанное с водой!..» Вряд ли составители этого рекламного блока хотели повеселить аудиторию своей неловкостью, но так уж получилось. (Впрочем, вдруг они нарочно столкнули ролики? Похихикали — и поставили две «открывалки» встык...) Шквал штампованных «открывалок» могуч. Хочется воскликнуть: откройте глаза, дорогие телезрители! По сути, эксплуатируется нормальная тяга человека к познанию, даже к вере, но в качестве инструментов предлагаются столь несущественные пустяки, что «открыть» с ними что-либо невозможно. Заштамповался и язык политики. Правда, в этом языке применение штампов неизбежно, поскольку речь политического деятеля не является смысловыявляющим текстом по определению. Речь политика, как правило, это убеждающий текст, а в нем должна отсутствовать строгая логика. А присутствовать должна апелляция к эмоциям масс. Логика в языке политика всегда очень «своя», поскольку строгая логика должна учитывать все вводные, отталкиваться от предпосылки, а это невозможно. Политик, который попытается учесть в своей речи все нюансы, все мнения, все «за» и «против», должен будет говорить бесконечно в прямом смысле слова. Политик, представляющий некое сообщество (от конкретной партии до «своих избирателей»), обязательно преподносит какой-то один взгляд на мир, выдавая его за самый верный. (Нелогично, но что поделать!) Массовые эмоции возбуждаются образами. Легче всего — яркими, броскими образными штампами. Если образ неожиданный, новый, он может слишком надолго заострить на себе внимание, и тогда слушатель-читатель, задумавшись, пропустит что-нибудь следующее, существенное с точки зрения автора-оратора. С учетом этой особенности массового восприятия образы в политическую речь включаются из числа проверенных. Т. е. это могут быть и завуалированные штампы, но многим журналистам без них уже не обойтись: «демократические ценности», «либеральная экономика», «краснокоричневые», «рыночные механизмы», «нефтедоллары», «сильный лидер» и др. — вроде бы все ясно. Но что именно они обозначают? Исходя из сказанного, сделаем вывод: штампы надо знать. Обязательно. Пользоваться — только намеренно и очень осторожно, поскольку скатиться на машинальное употребление штампов очень легко, а это производит всегда неблагоприятное впечатление вплоть до нечаянного комического. К штампам примыкают стереотипы — широко распространенные суждения, окаменевшие от непрестанного употребления и оттого кажущиеся общеизвестной истиной. Понятие стереотип применительно к массовому сознанию ввел Уолтер Липпманн, написавший знаменитую книгу «Общественное мнение» (1922). Прочитайте фрагмент статьи из журнала «Журналист», в которой автор рассуждает о воздействии стереотипов на поведение людей. Хорошая проза немыслима без воспитанности... В заголовке — фраза классика английской литературы У. Сомерсета Моэма. Вчера она неожиданно удержала моего знакомого публициста от создания очередного хлёсткого текста. Человек вдруг задумался, остановился и — не написал статью. «Дело в том, — объяснил он мне, — что вся на свете журналистика пишется прозой. Об этом мы почти никогда не помним. А у прозы, особенно талантливой и энергоёмкой, есть закон: как аукнется, так и откликнется». Что правда, то правда, но как ему теперь идти в редакцию? Хлёсткие настроения посещали моего приятеля неизменно, когда он писал, например, о бюрократии. Мой знакомый надеялся: укажешь чиновнику: не воруй, и он всей душой отзовётся на призыв, будто услышал «не укради» прямо из Первоисточника. А меня посещали подобные иллюзии, когда думала и писала о стереотипах массового сознания. Мнилось: разоблачишь стереотип — и он стыдливо спрячется, потом уйдёт из публичной речи, а там, глядишь, и из самого сознания. Ага... В юности публицист удивляется: почему, ежели в голове читателя застряли абстрактные «демократические ценности», то он скорее с головой расстанется, чем переименует свои ценности в «интеллектуальный мусор». Почему? — чуть не плачет автор. Ежели кто по-своему уже понял, как передать власть — народу, то ему не объяснишь практическую сложность затеи, а стереотип правда на стороне большинства сработает как миленький. Почему?! В юности я писала грозные статьищи про борьбу со стереотипами: они-де всё упрощают, нивелируют. Повзрослев, узнала, что стереотипы бессмертны ввиду всеобщей склонности людей к упрощённому мышлению, а также из-за общечеловеческого стремления выражать абстрактные понятия через конкретные предметы. Зебра понятнее, чем справедливость. Конкретна лишь своя жизнь — для любого целевого адресата. Другой человек, живой или покойный, — абстракция. Чиновник, не воруй! — каждый слышит это про другого. Про себя он в той же фразе слышит: будь справедлив, возьми эти деньги своим детишкам на молочишко. Чудный, сладостный стереотип: я же должен кормить семью — от скольких мук совести он избавляет! Психология знает все эти уловки честного вора, но психологов приглашают только в чрезвычайных либо развлекательных случаях. Как вы думаете, почему в прессе так популярны психологические тесты? Развлекают. Чем же? В чём секрет? Вы не задумывались, почему рука будто сама тянется поотвечать на совершенно сумасбродные вопросы невидимого интервьюера? Во многих журналах есть специальные рубрики, ныне почти так же необходимые «нормальному журналу», как кроссворд и астрологический прогноз. Полагаю, секрет в том, что обожаемые массовой публикой тесты ласкают её по тому месту, где у неё хранятся стереотипы. Заодно втюхи-вается иллюзия личной заинтересованности того, кто спрашивает. Он, спрашивающий, невидим, как Волшебник Изумрудного Города, силён, как дух сказочного леса, он нежно перебирает штампы, доверительно перешёптывясь со стереотипами: ваш любимый коктейль? Вернувшемуся в три часа утра мужу вы говорите доброе утро или спокойной ночи? И публика счастливо тает: оказывается, все — такие же, как я! Каждый по-своему пьян, глуп и несчастен, — как хорошо жить на свете! А уж наличие любимого цвета окончательно убеждает читателя в его самоценности, социализированное™ и даже востребованности. Задумавшись над журналистскими уловками, я почувствовала некоторую робость в разговоре со студентами. Как учить их обличению негативных явлений (сатирический накал фельетона, гневный пафос памфлета)? Ведь всё не так, как на самом деле! Названные жанры ныне редкостны, что отмечено всеми исследователями журналистики. А почему редкость? С юмором стало плохо? С наблюдательностью? Нисколько. Наоборот, общая оптика журналистов стала куда более острой, поскольку формальное отсутствие цензуры позволяет всем желающим зрить в корень сколько душе угодно. А уж домашнее блогерство раскрепостило перья донельзя. Ругмя ругаются все обо всем. ...Сядьте на краешек облака и гляньте вниз, на Землю: вон рычат журналисты, считающие себя яростными публицистами, все — в позах крайнего возмущения. Недовольные некими крепкими, как бетонная стена, порядками, они обличают, язвят, упражняются в сарказме и гневе, передёргивают аргументы воображаемых и реальных оппонентов, т. е. разыгрывают спор ради победы. Но не спор ради отыскания истины. Хм, поскольку истину искать трудно, а ругаться, наоборот, легко и даже приятно (Классификация споров взята у русского филолога и философа С.И. Поварнина, автора знаменитой книги «Искусство спора».) Борцы за свое мнение бьются в стену практически лбом. С другой стороны, приложив к той же стене громадное коллективное ухо, стоят читатели. Но ярый раж борцов-публицистов, как правило, ни на йоту не сдвигает в головах читающей-слушающей публики ни одного из базовых стереотипов. Крик и ругань воспринимаются толпой как песнь любви, как пароль мы свои: такие же грубые в метро, озабоченные с утра, злые к вечеру, страшные с похмелья, прочее, прочее. Происходит единение журналиста с толпой в рамках стереотипного представления о толпе. Когда журналист одёргивает читателя словами ты не прав, человек слышит: это не про меня, это про другого. Люди держатся стереотипов, поскольку так легче. «Жизнь так трудна»! «Женщины так легкомысленны!» «Мужчина должен дарить (список велик)!» Продолжите и впишите недостающее. В журналистике — как в жизни. Например, в интервью, самом популярном жанре современной прессы, штампы и стереотипы встречаются на каждом шагу, и ничего: читатель всё понимает, газеты-журналы раскупаются, телеприёмники ежевечерне работают в полную силу. На днях мы со студентами придумали пресс-конференцию. Игра, довольно распространённая на многих факультетах журналистики: кого-то назначают медиаперсоной-ньюсмейкером (на том занятии — меня), а все остальные задают вопросы по теме, обозначенной в пресс-релизе, и одновременно усваиваются правила составления пресс-релиза. Вести пресс-конференцию мы попросили старосту группы. Он же играл роль пресс-секретаря медиаперсоны, как бы созвавшего эту пресс-конференцию. По ходу дела участники должны представляться сначала сотрудниками качественных изданий, а потом роли менялись, и те же студенты превращались в журналистов массовых СМИ. Публика в аудитории была сплошь 18-летняя, и мне было очень интересно, что получится на первый раз. Сначала, при изображении качественных СМИ, из зала пошли глубокие, серьёзные, преимущественно открытые вопросы (т. е. требующие развёрнутого смыслового ответа), а потом, при смене ролей, понеслись нахальные, с отчётливым жёлтым привкусом и преимущественно закрытые вопросы (т. е. требующие ответа да или нет) типа «Правда ли, что у вас был бурный роман с имяреком из (название реалити-шоу)? » Обнаружив, что студенты без особых усилий различают чёрное и белое, я порадовалась за них и за себя, а потом призадумалась. Почему мне было очень скучно? Ведь со мной говорили обо мне, а каждому человеку, даже если он преподаёт журналистику, бывает приятно поговорить о себе... Вопросы и в первой, и во второй сериях были типовые, блочнопанельные. Что именно меня задело? Вот, например, открытый и качественный вопрос « Чем отличается ваша книга от аналогичных? » Он стоит не дороже, чем абсолютно массовый вопрос «Вы делали косметические операции?» Деланое любопытство к книге, оказывается, гораздо хуже и даже обиднее, чем искреннее любопытство к лицу. Вопрос про книгу и её отличия был лишь с виду хорош, но на самом деле и грубоват, и неумышленно дерзок. Его суть: мы априори не горим желанием читать вашу книгу, по поводу которой собрались на эту пресс-конференцию, но для общего развития, так и быть, расскажите нам, что следует знать про неё — с вашей точки зрения. Вопрос про косметику был просто наглостью, но задавшая его студентка, игравшая корреспондентку женского глянцевого журнала, на самом деле безупречно отразила интересы своей воображаемой целевой аудитории. Кстати, товарищи по группе искренне заинтересовались медиаперсоной, когда прозвучал именно этот сакраментальный вопрос. «Медиаперсона», затеявшая игру, помнила, что на следующей лекции ей предстоит этим же студентам рассказывать об этике интервью, и с нехорошим предчувствием уже начинала подбирать слова, что-де нельзя лезть в душу с сапогами; что собеседника надо уважать, а ещё лучше любить, хотя бы на время встречи; что «как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». Многое промелькнуло в голове преподавателя, уж который год играющего в различные журналистские игры со студентами. Новое из промелькнувшего: надо что-то делать! (Очень свежая мысль, правда?) Надо как-то спасать юных журналистов от пристрастия к тонкому (или толстому) хамству. Надо найти способ объяснить, что папарацци — незаконное формирование. Что бывают папарацци не только с фотокамерой, а папарацци в душе, вооружённые только словом, но уж оно у них заточено, как дамасский клинок. Или, возьмем пониже, ножик Джека Потрошителя. И это неправильно, и забыт хороший тон, и если так и дальше пойдёт, журналистов никогда не будут любить. И в тот момент, когда все эти умные мысли буравили мой мозг, я вдруг отчётливо поняла, что бороться со стереотипом (в нашем случае это стереотипное положительное представление о бойком, ушлом и остроязыком журналисте без руля без ветрил) надо как-то иначе. Никакими «нельзя», «нехорошо», «неэтично» —не вытравишь из современного интервью стереотип, навеянный абсолютно ложным определением, что журналистика — «вторая древнейшая». Когда говоришь студентам, что в России журналистика родилась в декабре 1702 года, а отсчитывается от января 1703 года, поскольку декабрьский номер «Ведомостей» не сохранился, — дети жутко удивляются. И удивляются не столько хронологии («Ой, действительно! Молодая профессия!»). Удивляются допущению, что суть может быть иной. Что всё это (журналистика) по определению не так плохо, как они думали. Рассказываю о первом журналистско-этическом тексте (автор — М.В. Ломоносов) — удивляются, что проблема этики возникла, считай, сразу: взялся журналист за перо и сразу начал судить обо всём без разбору, а великий учёный попытался его окоротить. Публика ждёт от журналистики правды, а писаки любят власть и воздействие. Старательно внушаю студентам, что лучше быть честными, а мне в ответ говорят, что я не понимаю жизни. Рассказываю, что мои выпускники, работающие в качественных изданиях, работают честно (в значении правдиво), а в солидных газетах сейчас действует правило трёх подтверждений. Если корреспондент Оля пишет, что фирма собирается строить дом, то об этом должны сообщить ей, Оле, три источника. Но студенты спрашивают, сколько получает Оля. Я говорю сколько. Не верят. Думают, что журналистика — это тусовки-фуршеты-прочее, и громадные гонорары за живописание, куда и в чём пришла Пэрис. Я говорю, что стройплощадка, на которой придётся растить мастерство в этом веке, — личность автора, который сумеет сохранить самообладание в информационном потоке. Студенты со скрипом соглашаются из одного лишь хорошего отношения к автору этих строк. Широко разлитые грубость и невоспитанность никого не смущают, и даже пожилые леди на лавочках у подъездов уже не морщат носики. Мы сошли с ума? Игрушки в информационную войнушку кажутся привычным делом, мягким, как разношенные тапочки? Что же нам делать? Как вернуть в журналистскую прозу обыкновенную воспитанность? Вдруг молодые и начинающие чудесным образом знают ответ? Пожалуйста, поделитесь со мной соображениями: как бороться со стереотипами и следует ли это делать? Какова их роль в распространении правдивой информации? Что в стереотипе плохого? А что хорошего? Должен ли журналист быть воспитанным по отношению к аудитории? К героям публикаций?
<< | >>
Источник: Черникова Елена Вячеславовна. Основы творческой деятельности журналиста: учебное пособие. 2012

Еще по теме 3.4. Штампы и стереотипы в журналистских произведениях:

  1. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ЖУРНАЛИСТСКАЯ НАУКА: МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ А.П. Короченский декан факультета журналистики Белгородского государственного университета
  2. СОДЕРЖАНИЕ И ФОРМА ЖУРНАЛИСТСКИХ И РЕКЛАМНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
  3. 1. 1. Творческая природа журналистской деятельности
  4. 2. 5. Методологические основы журналистской деятельности
  5. Глава 3 Содержательные элементы журналистского произведения
  6. 3. 1. Журналистское произведение: тема, замысел, идея
  7. 3. 2. Природа и сущность журналистской информации
  8. 3. 2. 1. Прагматические свойства журналистской информации
  9. 3. 3. Факт как основа журналистского произведения
  10. 3. 4 . Образные компоненты журналистского произведения
  11. 3. 5. Образ автора в журналистском произведении
  12. 3.7 . Художественные элементы журналистского произведения: пейзаж, деталь, портретная характеристика (на примере очерка)
  13. ДВЕ ДОБЛЕСТИ ЖУРНАЛИСТА ИЛИ КРИТЕРИИ КАЧЕСТВА ЖУРНАЛИСТСКОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  14. ГЛАВА 3 Журналистское произведение
  15. 3.1. Журналистское произведение как особый информационный продукт
  16. 3.3. Стадии создания произведения
  17. 3.4. Штампы и стереотипы в журналистских произведениях
  18. 4.4. Соотношение «факт — автор» в журналистских произведениях разных жанров