<<
>>

Очерк 15 МАТЕРИАЛИЗМ ВОИНСТВУЮЩИЙ – ЗНАЧИТ ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ

Известно, как настойчиво подчеркивал В.И.Ленин ту мысль, что в современных условиях материализм без диалектики – не столько "сражающийся", сколько сражаемый, а диалектика без материализма – чисто словесное искусство выворачивания наизнанку общепринятых понятий, утверждений, терминов, издавна известное под именем софистики.

И только материалистическая диалектика, только диалектический материализм, только органическое соединение диалектики с материализмом вооружают мышление способностью и умением строить объективно-истинный образ окружающего мира, способностью и умением переделывать этот мир в согласии с объективными закономерностями и тенденциями его собственного развития.

Еще в первом десятилетии нашего века в полемике с эмпириокритицизмом, той "реакционной философией", которая претендовала на роль "философии современного естествознания" и "всей современной науки", Ленин четко обрисовал свое – позитивное – понимание всех решающих проблем, поставленных перед марксистской философией событиями современной эпохи – эпохи грандиозных революций во всех сферах человеческой жизни: и в экономике, и в политике, и в науке, и в технике. Необходимо было четко, ясно, недвусмысленно сказать и партии, и стране, и всему международному рабочему движению, что именно большевизм как стратегическая и тактическая линия в революции имеет своим теоретическим основанием философию Маркса и Энгельса и именно поэтому большевизм является прямым продолжением дела основоположников марксизма и в области политики, и в области политической экономии, и в области философии.

На этом приходится настаивать по той причине, что содержание острополемической книги "Материализм и эмпириокритицизм" иногда интерпретируется слишком узко и однобоко и тем самым неверно. И не только открытыми врагами революционного марксизма, а и некоторыми его "друзьями". Так, Роже Гароди (и не он один, и не он первый) в своей книжке "Ленин" снисходительно признает за "Материализмом и эмпириокритицизмом" заслугу изложения азов материализма вообще, для марксистского материализма совершенно-де неспецифичных и якобы не имеющих прямого отношения к "диалектике", и только.

"Диалектикой", согласно Гароди, Ленин стал впервые будто бы интересоваться лишь позднее – лишь в пору "Философских тетрадей" – и тогда якобы изменил свое отношение к материализму и к идеализму, существенно ограничив прерогативы принципа отражения. А это уже прямая неправда и по отношению к ленинскому пониманию диалектики.

На это приходится сказать, что своего отношения к идеализму Ленин никогда но менял. Идеализм в его глазах всегда был и оставался смертельным врагом революционного движения и научного прогресса, и врагом тем более опасным, чем тщательнее он маскируется под друга и союзника.

Суть идеализма остается одной и той же – безразлично, связывается ли он с "богом" или "абсолютным духом", "комплексом ощущений" или системой форм "социально-организованного опыта". В любом случае это "комплекс идей, порожденных тупой придавленностью человека и внешней природой и классовым гнетом, – идей, закрепляющих эту придавленность, усыпляющих классовую борьбу"1, разъяснял Ленин Максиму Горькому, очарованному в то время богдановской философией.

Идеализм в любом его варианте – от теологического до "позитивно-научного" – Ленин всегда ставил в один ряд с самыми отвратительными порождениями общественного строя, основанного на эксплуатации человека человеком. "Опиум народа", "духовная сивуха" – это не только красочные метафоры. Это – точное и емкое выражение социальной сути дела. "Духовная сивуха", точно так же как сивуха вполне материальная, одурманивает сознание человека, лишает его трезвой ясности, создает в его голове идейно-психический механизм адаптации (таким образом по-русски приспособления) к любым, в том числе самым нечеловеческим, условиям.

Именно поэтому так яростно ненавидел коммунист-революционер Ленин "духовную сивуху" любого сорта, любой марки – от сладенько-христианской до "подсахаренной и подкрашенной" усилиями "богостроителей" и "богоискателей".

Многим и тогда (а иным и по сей день) остался непонятным тот накал непримиримости, то негодование, которые вызвал у него коллективный поход (коллективный труд) Базарова Богданова – Луначарского – Бермана – Гельфонда – Юшкевича Суворова "Очерки по философии марксизма", сочинение, навсегда переименованное им в "Очерки "против" философии марксизма".

Книга, по определению Ленина, "нелепая, вредная, филистерская, поповская вся, от начала до конца, от ветвей до корня, до Маха и Авенариуса"2.

Даже среди ближайшего окружения Ленина эта его яростная реакция возбудила недоумение. "Момент критический. Революция идет на убыль. Стоит вопрос о какой-то крутой перемене тактики, а в это время Ильич погрузился в Национальную библиотеку, сидит там целыми днями и в результате пишет философскую книгу"3, – вспоминал впоследствии М.Н.Покровский.

Быстрота, с которой был написан и подготовлен к печати текст "Материализма и эмпириокритицизма", и сила теоретического удара, как и яростная, все сметающая с пути страстность литературного стиля книги, объясняются одним: в ту пору Ленин оказался едва ли не единственным революционным марксистом, до конца осознавшим все то колоссальное значение, какое имеет и будет иметь философия диалектического материализма для судеб социалистической революции, социального и научного прогресса. В том числе и в первую голову для действительно научной разработки стратегии и тактики предстоящей политической борьбы, для конкретного анализа всех, и прежде всего объективных материальных, экономических, условий ее развертывания.

Головы, зараженные махистской инфекцией, для такой работы делаются абсолютно непригодными. Именно в этом заключался колоссальный вред для революции этой разновидности "духовной сивухи". Все опасности такой идейной диверсии в тылы революционного марксизма не сумели разглядеть "лидеры" тогдашней социал-демократии, официальные "хранители" теоретического наследства Маркса и Энгельса. Каутский, вообще к философии равнодушный, нимало не был обеспокоен тем, что его журнал ("Neue Zeit") постепенно превращался в орган пропаганды позитивистских пошлостей, печатая все подряд, без разбора. Плеханов же, хотя и прекрасно понимал философскую беспомощность и реакционность взглядов Богданова и его друзей, не увидел все же главного – той реальной почвы, в которую глубоко уходило своими корнями их специально-философское невежество, непроходимой философской темноты громадного большинства современных естествоиспытателей, включая самых крупных.

Мах, Оствальд, Пирсон, Дюгем, Пуанкаре, Ферворн, Гельмгольц, Герц – все это были звезды первой величины в небе тогдашнего естествознания. Это про них, а не про заштатных провинциальных путаников в науке Ленин счел необходимым прямо и без вредной в этом случае дипломатии сказать: "Ни единому из этих профессоров, способных давать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики, нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии. Почему? По той же причине, по которой ни единому профессору политической экономии, способному давать самые цепные работы в области фактических, специальных исследований, нельзя верить ни в одном слове, раз речь заходит об общей теории политической экономии. Ибо эта последняя – такая же партийная наука в современном обществе, как и гносеология"4.

Острая и беспощадно-откровенная констатация этого факта – вот в чем было решающее преимущество ленинского анализа феномена махизма-богдановщины перед плехановской критикой.

Плеханов понимал, что "особенный вред грозят принести нам такие философские учения, которые, будучи идеалистическими по всему своему существу, в то же время выдают себя за последнее слово естествознания..."5

В этом он на сто процентов был прав. И Ленин был совершенно согласен с тем, что за "последнее слово естествознания" махисты выдают свою философию не по праву, что это иллюзия, самообман и демагогия чистейшей воды. Но иллюзия – увы – далеко не беспочвенная. Иллюзия того же самого сорта, что и все остальные натуралистические иллюзии буржуазного сознания. Это объективно обусловленная видимость, кажимость, в результате которой чисто социальные (т.е. исторически возникшие и исторически преходящие) свойства вещей принимаются за их естественно-природные (потому и за вечные) качества и определения самих этих вещей – за их естественнонаучные характеристики...

В этом – а не в персональной философской наивности Богданова – сила иллюзии, во власть которой он попал, чего Плеханов не увидел. Это увидел только Ленин.

Российские – и отнюдь не только российские – ученики Маха всерьез верили, что их философия и есть "философия современного естествознания", "естествознания XX века", и вообще "науки нашей эпохи", "всей современной науки", что ее отличают от "ортодоксально-плехановской" именно "методы точной или, так называемой, "положительной" науки" (слова из "Очерков по (!) философии марксизма"). Поэтому они и видели свою задачу в том, чтобы переориентировать революционный марксизм на "естественнонаучный метод" и на его применение к анализу социальных явлений.

"У Маха многому можно научиться. А в наше бурное время, в нашей залитой кровью стране особенно дорого то, чему он учит всего больше: спокойная неуклонность мысли, строгий объективизм метода, беспощадный анализ всего принятого на веру, беспощадное истребление всех идолов мысли", – на каждом шагу декламирует Богданов со своими друзьями.

Поэтому какой бы формально-безупречной ни была плехановская критика махизма как терминологически переодетого берклианства, она на Богданова и его почитателей не производила ровно никакого впечатления. С некоторых пор они стали всерьез верить в то, что все написанное на эту тему Марксом и Энгельсом представляет собою "семантически-неточное" выражение их собственной философии. Все высказывания Маркса и Энгельса "устарели"-де, потому что они выражены на устаревшем языке, в лексиконе той философской традиции, в атмосфере которой формировалось в молодости их мышление. Все это-де просто-напросто словесный сор в их наследии – "словесные побрякушки" гегелевско-фейербахианского пустословия, и не больше. Так они пишут и про "материю", и про "противоречие".

От всего этого словесного сора нужно поэтому "подлинную" философию Маркса и Энгельса очистить, а ее "рациональное зерно" изложить на языке современной науки – в терминологии Маха, Оствальда, Пирсона, Пуанкаре и других корифеев современною естествознания. Все, что там "научно", будет-де сохранено. Плеханов же с этой точки зрения выглядел как ретроград, не желающий принимать во внимание успехи и достижения современного естествознания и те научные методы, с помощью которых эти успехи достигаются, как консерватор, упрямо маринующий устаревшие словесные фетиши. Свою философию махисты и изображали как критически ("эмпириокритически") очищенную от словесного сора "подлинную" философию Маркса и Энгельса.

Разоблачая эту иллюзию, "Вл.Ильин" противопоставил ей последовательно марксистское понимание того реального отношения, в котором стоит философия вообще к развитию естествознания и наук исторического цикла.

Прежде всего он устанавливает: не всему тому, что говорится и пишется от имени "современной науки", можно и нужно слепо верить. От многого из того сама же наука завтра и откажется, поставив "философию" в неловкое положение. Легковерие тут – в деле "философского обобщения данных современной науки" – совершенно противопоказано для серьезной философии.

Особенно же осторожно следует относиться ко всему тому, что думали и писали естествоиспытатели и обществоведы о "логике и теории познания" современной им науки – в той области, где они специалистами никак называться не могут. Именно тут – в "гносеологии" – как раз "ни единому слову" их верить нельзя, недопустимо.

Пытаясь сформулировать сознательно практикуемые ими в своей области методы и приемы в общей форме, они вынуждены пользоваться уже не своей естественнонаучной терминологией и фразеологией, а специально-гносеологической, специально-философской. И тут-то чаще всего и получается конфуз, ибо даже самые крупные и умные из них пользовались этой терминологией как дилетанты, заимствуя ее, как правило, не из лучшей и действительно современной философии, а из той модной, пошлой, казенной "профессорской", которая считалась и почиталась в их кругах общепринятой, "сама собой разумеющейся"...

Так и рождалось явление на первый взгляд "невозможное": блестящий и прогрессивнейший в своей области физик (химик, биолог, электротехник и т.д.) и он же – мелкий, пошлый и реакционнейший гносеолог, философ. Эрнст Мах – типичнейший образчик такого парадоксального сочетания.

Ничего удивительного и непонятного в этом парадоксе нет, ибо "вся обстановка, в которой живут эти люди, отталкивает их от Маркса и Энгельса, бросает в объятия пошлой казенной философии", и в итоге "на самых выдающихся теоретиках сказывается полнейшее незнакомство с диалектикой"6, их неумение выразить суть "научных методов" своей собственной работы в понятиях и терминах действительно научной диалектико-материалистической – гносеологии и логики.

Это не вина естествоиспытателей, а их большая беда. Вина же целиком лежит на тех специалистах-философах, которые тотчас же подхватывают именно такие философски-некорректные высказывания естествоиспытателей и спешат использовать их в качестве строительного материала для сооружения своих философских конструкций, для "подтверждения" их "научности".

Ленин поэтому проводит четкую принципиальную грань между логически-гносеологическим самосознанием такого естествоиспытателя и тем употреблением, которое делает из него философ.

Одно дело, когда фразу "материя исчезла" произносит физик, – именно физик, и очень крупный, ее впервые и произнес. В его устах это гносеологически-некорректное, философски-неряшливое словесное выражение действительного факта, действительного шага вперед на пути познания физической реальности, о которой здесь только и идет речь. Совсем другое – та же фраза в устах подхватившего ее представителя "профессорской философии". Тут она уже не описание (хотя бы и неточное) реального естественнонаучного факта, а выражение стопроцентной идеалистической философской лжи, иллюзии и фикции, которой на самом деле не соответствует вообще никакой реальный факт ни в объективном мире, ни в познании его.

В таком (и в любом подобном) случае задача философа-марксиста состоит, по Ленину, в том, чтобы выявить реальный факт, плохо и неясно выраженный в словах естествоиспытателя, и выразить его в философски-корректном, гносеологически-безупречном языке, сделать этот факт философски-прозрачным для самого же естествоиспытателя, помочь ему осознать этот факт правильно.

Совсем иное отношение Ленина к тому специалисту-философу, который делает свой бизнес именно на неточности, на беззаботности или легковерии ученого-нефилософа, на философской "приблизительности" его выражений. Это – отношение к смертельному врагу, сознательно спекулирующему на неосведомленности естествоиспытателя в области "гносеологии". Тут и тон разговора другой.

Клеймить такого естествоиспытателя как идеалиста столь же неумно и недостойно, как недостойно (и вредно для революции) публично позорить забитого и неграмотного крестьянина, молящего "боженьку" о ниспослании дождя, обзывая его идейным пособником помещичье-бюрократического строя, идеологом реакции.

"...Идеалистические философы ловят малейшую ошибку, малейшую неясность в выражении у знаменитых естествоиспытателей, чтобы оправдать свою подновленную защиту фидеизма"7. И не только ловят, а и активно провоцируют этих естествоиспытателей на такого рода ошибки. Они безбожно льстят им, почтительно цитируя их неосторожные заявления, внушая им мысль, будто любой крупный естествоиспытатель автоматически является и высшим авторитетом в философии, в теории познания и в логике научного познания – именно в той области, которую он знает плохо, непрофессионально, понаслышке, с чужих слов, из вторых, а то и из десятых рук.

С радостью и почтением повторяя эти ошибки и "неясности в выражении", философ-позитивист и создает иллюзию, будто не он сам же и вносит, активно внедряет их в естествознание, а выносит, извлекает их оттуда. Старый, до дна разоблаченный Лениным и всем давно надоевший иллюзионистский трюк, и видимость новизны придает ему только каждый раз заново изобретаемая терминология.

Именно отсюда – из стремления выдать неточное за якобы точное – и рождается весь тот нелепый жаргон, которым позитивисты XX века упорно стараются вытеснить и заменить веками отшлифованную терминологию, возникшую в русле лучших традиций классической философии, на которой именно поэтому и предпочитали выражать свои философские взгляды Маркс и Энгельс.

Ленин беспощадно издевается над пристрастием позитивистов к изобретению "новых словечек" – всех этих "интроекций" и "принципиальных координаций", "трансцензусов" и "эмпириосимволов", "ноталов", "секуралов" и "фиденциалов". Тогда эта манера только еще входила (вернее, вводилась) в моду, но Ленин посчитал необходимым специально с нею разделаться. Он показал, что единственный ее смысл в том, чтобы придать тривиальным идеалистическим пошлостям вид глубокомыслия и "научности".

Над этим не грех бы задуматься нынешним авторам, которые настойчиво стараются "обогатить" лексикон диалектико-материалистической теории познания и логики всякого рода "эпистемологическими постулатами" да еще и мечтают в свете (а лучше сказать, в темноте) подобных прецизно-верифицированных концептов" уточнить теоретические определения понятий материалистической диалектики, ее категорий, сделать их "более эффективными и эвристичными"...

Пополнять словарный запас и синтаксис языка марксистско-ленинской философии, делая его все более богатым, гибким, выразительным, т.е. все более точным в отношении тончайших оттенков мысли, – дело конечно же необходимое. Этому искусству нужно учиться, и не только у Маркса, Энгельса, Ленина, у классиков естествознания, а и у Герцена и Белинского, у Пушкина и Льва Толстого. Однако это – совсем иное, нежели та педантическая регламентация "языка науки", которая приводит к результату как раз обратному, делая этот язык уже не только беспросветно-однообразным и скучно-серым, но и окончательно непонятным для непосвященного в тайны позитивистской иероглифики, в секреты ее особых "кодов" и шифров.

Внешне копируя формальные особенности специального языка математики и лингвистики, физики и биологии, философы-позитивисты создают иллюзию "понятности" языка своей философии для представителей этих наук. Но естествоиспытатели не всегда замечают, что заимствованные у них термины при этом теряют всю свою конкретность и превращаются в словесные пустышки, сохраняя, однако, вид и славу "строго-научной определенности и однозначности". Ложь и демагогия чистейшей воды. И Ленин эту ложь до конца разоблачает: "Богданов занимается вовсе не марксистским исследованием, а переодеванием уже раньше добытых этим исследованием результатов в наряд биологической и энергетической терминологии"8. Навешивание биологических и энергетических ярлыков ("обмен веществ", "ассимиляция и дезассимиляция", "энергетический баланс", "энтропия" и т.д.) на такие конкретно-исторические явления, как кризис, классовая борьба или революция, – это конечно же пустая игра в словесный бисер, абсолютно ничего нового ни к пониманию кризиса, ни к пониманию обмена веществ не прибавляющая. Но почему же в таком случае Ленин реагирует столь остро и гневно?

Потому что ею занимаются вместо конкретно-научного исследования. И еще потому, что такая игра создает иллюзию, будто бы с помощью естественнонаучных понятий достигается "более глубокое" и более "философское" постижение тех самых явлений, о которых идет речь в политической экономии, социально-исторической теории.

Но это уже не просто невинная забава. Это уже полная философско-логическая дезориентация исследователя, как политэконома, так и биолога. Первый перестает заниматься своим делом, а второй начинает заниматься делом не своим, и тоже в ущерб своему собственному. И оба производят уже не научные знания, а лишь псевдонаучные абстракции, которые и выдаются за философские обобщения.

При таком понимании философского обобщения оказывается, по существу, безразличным, переводятся ли новые естественнонаучные данные разных наук на специальный язык какой-либо одной из них, принимаемый за универсальный (например, физики), или же они пересказываются на традиционном языке самой философии: и в первом и во втором случае конкретное содержание этих данных испаряется. Поэтому уроки критики позитивистского толкования роли философии, ее отношения к естествознанию Ленин учитывал и в "Философских тетрадях" при разработке своей концепции диалектики как логики и теории познания современного материализма.

Способ изложения (и разработки) диалектики как "суммы примеров", иллюстрирующих готовые, уже заранее известные диалектические законы и категории, по сути дела, столь же бесплоден, как и богдановский перевод готовых выводов теории прибавочной стоимости на язык биологии и физики. И не менее вреден, если его практикуют не для популяризации общих формул диалектики, а вместо ее творческой разработки как философской науки.

Ни философии, ни естествознанию такой "подстрочный" перевод естественнонаучных данных на язык философии никакой пользы не приносит. А вред приносит, так как создает и питает иллюзии, будто философия не наука, а всего-навсего абстрактный сколок с готовых, некритически пересказанных на абстрактно-философском языке конкретных данных современного ей естествознания, и не более. Но тем самым и сама материалистическая диалектика переосмысливается (извращается в ее сути) на типично позитивистский манер. А поскольку такая "диалектика" естествоиспытателю и даром не нужна, она в его глазах и превращается в пустое словотворчество, в абстрактную беллетристику, в искусство подводить под абстрактно-универсальные схемы все что угодно, в том числе и любую модную чепуху. Это и дискредитирует философию в глазах естествоиспытателя, приучает его глядеть на нее свысока, пренебрежительно и тем самым подрывает ленинскую идею союза диалектико-материалистической философии с естествознанием.

Сведение диалектики к сумме примеров, взятых напрокат из какой-либо одной или из разных областей знания, чрезвычайно облегчало махистам задачу ее дискредитации. (Этого, кстати, тоже не понимал Плеханов.) "Не нужно, однако, быть особенно глубоким знатоком "Капитала", – утверждал один из них, чтобы видеть, что все эти схоластические схемы у Маркса играют исключительную роль философской формы, наряда, в который он облекает свои, добытые чисто индуктивным путем, обобщения..."9 Диалектика и толкуется Берманом как нечто вроде шапки, снятой с чужой головы и напяленной на "позитивное" мышление Маркса, не имеющего с этой "философской надстройкой" ничего общего. Поэтому-то марксизм и надлежит как можно тщательнее очистить от "диалектики", то бишь от гегелевской фразеологии, заменив ее на "научную", добытую "чисто индуктивным путем" из результатов "современной науки".

Такое понимание "философского обобщения" и вызывает у Ленина возмущение и гнев. Философия, построенная из подобных "обобщений", неизбежно превращается в тяжелый обоз, который тащится в хвосте естествознания и лишь тормозит его движение вперед. С путей революционного марксизма на кривые дороги поповщины свернуло интеллектуальную "энергию" Богданова и его друзей именно позитивистское понимание философии как связной совокупности последних, "наиболее общих" выводов из "положительного" познания, прежде всего из естествознания.

Поверхностно-позитивистское толкование философии, ее предмета, ее роли и функций в составе развивающегося мировоззрения – научного мировоззрения – и было аксиоматичным для всех друзей Богданова. Философия для них – это "попытка дать единую картину бытия" (А.Богданов), "всеобщую теорию бытия" (С.Суворов) или совокупность "проблем, составляющих истинный объект философии, именно вопросов о том, что такое мир как целое" (Я.Берман). "Голубая мечта" всех махистов – создать подобную философию, цель всех их прочих стараний.

С этой нелепой мечтой Ленин не считает даже возможным всерьез спорить, он ядовито над нею издевается: "Так. Так. "Всеобщая теория бытия" вновь открыта С.Суворовым после того, как ее много раз открывали в самых различных формах многочисленные представители философской схоластики. Поздравляем русских махистов с новой "всеобщей теорией бытия"! Будем надеяться, что следующий свой коллективный труд они посвятят всецело обоснованию и развитию этого великого открытия!"10

Обрисованное представление о философии неизменно вызывает у Ленина гнев, раздражение, насмешку. Ни малейшего компромисса с позитивистами Ленин в этом пункте и в намеке не допускал. Вместе с тем он считал очень важным и нужным просвещать читателя относительно новейших научных данных физики и химии о строении материи, то есть предлагать ему как раз обобщенную сводку всех новейших научных знаний, всех современных достижений естествознания и техники. Однако философией Ленин никогда и нигде это почтенное занятие не считал и не называл. Более того, его прямо возмущало, когда оно предлагалось вместо философии марксизма, да еще под титулом "новейшей философии"...

Ленин абсолютно четко и недвусмысленно ставит вопрос о взаимоотношении "формы" материализма и его "сути", о недопустимости отождествления первого со вторым. "Форму" материализма составляют те конкретно-научные представления о строении материи (о "физическом", "об атомах и электронах") и те натурфилософские обобщения этих представлений, которые неизбежно оказываются исторически ограниченными, изменчивыми, подлежащими пересмотру самим естествознанием. "Суть" же материализма составляет признание объективной реальности, существующей независимо от человеческого познания и отображаемой им.Творческое развитие диалектического материализма на основе "философских выводов из новейших открытий естествознания" Ленин видит не в пересмотре этого положения и не в увековечении представлений естествоиспытателей о природе, о "физическом" с помощью натурфилософских обобщений, а в углублении понимания "отношения познания к физическому миру", которое связано с этими новыми представлениями о природе. Диалектическое понимание взаимоотношения "формы" и "сути" материализма, а следовательно, и взаимоотношения "онтологии" и "гносеологии" и составляет "дух диалектического материализма". "Следовательно, – пишет Ленин, резюмируя подлинно научную трактовку вопроса о творческом развитии диалектического материализма, – ревизия "формы" материализма Энгельса, ревизия его натурфилософских положений не только не заключает в себе ничего "ревизионистского" в установившемся смысле слова, а, напротив, необходимо требуется марксизмом. Махистам мы ставим в упрек отнюдь не такой пересмотр, а их чисто ревизионистский прием – изменять сути материализма под видом критики формы его..."11

Беспощадно бичуя позитивистское представление о философии, Ленин последовательно, по всем пунктам противопоставляет ему то ее понимание, которое откристаллизовалось в трудах Маркса и Энгельса, и развивает это понимание дальше.

Философия в системе марксистского (диалектико-материалистического) мировоззрения существует и развивается совсем не ради конструирования глобально-космических систем абстракций, в "царской водке" которых без остатка растворяются все и всяческие различия и противоположности (в частности, между биологией и политической экономией), а как раз наоборот – ради действительно научного, действительно конкретного исследования конкретных проблем науки и жизни, ради действительного приращения научного понимания истории и природы. Философия в системе взглядов Маркса и Энгельса и служит такому конкретному познанию природы и истории. Всеобщность и конкретность в ней не исключают, а предполагают друг друга.

Материализм этой философии и обнаруживается в том, что она ориентирует научное мышление на все более точное постижение явлений природы и истории во всей их объективности, во всей их конкретности, диалектической противоречивости, во всей их независимости от воли и сознания людей. "Философия" же в ее позитивистском варианте задает научному мышлению как раз обратную ориентацию. Она нацеливает мышление человека на сочинение "предельных абстракций", в "нейтральном" лоне коих гаснут все различия, все противоположности, все противоречия. И в материи, и в сознании, и в отношении между материей и сознанием. И это – прямое следствие идеализма ее гносеологических аксиом. Ведь и "элементы мира", и тектологические "структуры организации", и "логические каркасы", и "абстрактные объекты", "системы вообще", и "бог", и "абсолютный дух" – все это лишь разные псевдонимы, скрывающие одно и то же идеалистически-мистифицированное сознание человека.

Главное звено всей стратегии похода махистов против философии марксизма составляла попытка рассечь живое единство материалистической диалектики как теории развития и как теории познания и логики, сначала обособить "онтологию" от "гносеологии", а затем и противопоставить их друг другу, умертвив тем самым существо диалектики как философской науки. Расчет здесь был прост: при таком рассечении материалистическое миропонимание легче всего было отождествить с какой-либо конкретной и исторически ограниченной естественнонаучной "картиной мира", с "физическим", и приписать на этой основе всему материализму пороки и просчеты этой "онтологии". С другой стороны, ту же операцию можно было бы проделать и с материалистической "гносеологией", отождествив ее с какой-либо новейшей естественнонаучной концепцией "психического". Отождествление философии с обобщенной сводкой научных данных как раз и позволяло изобразить дело так, будто естествознание само по себе рождает идеализм. Уничтожить своеобразие философии, ее подхода к явлениям, ее системы понятий – это и значило приписать идеализм самому естествознанию. Ленин до корней разоблачает эти замыслы, предметно показывая, в чем состоит "материалистический основной дух" современного естествознания, рождающего диалектический материализм.

По Ленину, философскому обобщению (а следовательно, и введению в систему философского знания) подлежат отнюдь не последние результаты естествознания сами по себе, "позитивные данные" как таковые, но именно развитие научных знаний, диалектический процесс все более глубокого и всестороннего, конкретного постижения диалектических процессов материального мира, ибо не исключено, что уже завтра естествознание само будет расценивать эти результаты "негативно". Осмысливая с позиций диалектико-материалистической философии революцию в естествознании, Ленин и делает обобщающие выводы о том, что объективное содержание научных знаний можно фиксировать и оценить лишь с позиций диалектико-материалистической теории познания, раскрывающей диалектику объективной, абсолютной и относительной истины, что "онтология" столь же неразрывно связана с гносеологией, как и категории, выражающие диалектическую природу истины, с объективной диалектикой. Включить "негативное" в понимание "позитивного", не утратив при этом единство противоположностей (в чем, собственно, и состоит диалектика), невозможно без "гносеологического" подхода к "онтологии" научных знаний. Подлинно научное философское обобщение и должно состоять, по Ленину, в "диалектической обработке" всей истории развития познания и практической деятельности, в осмыслении достижений науки в целостном историческом контексте этого развития. Именно с этих позиций и подходил Ленин к вопросу о взаимоотношении философии и естествознания и в "Материализме и эмпириокритицизме", и в "Философских тетрадях", и в статье "О значении воинствующего материализма". Позитивисты же как раз и рассчитывали дискредитировать материализм, вырвав его истины из этого исторического контекста.

С аналогичных позиций позитивизм рассматривал (и рассматривает) и гносеологию. Его замысел заключается в том, чтобы противопоставить гносеологию как "строгую и точную" науку материалистической диалектике как философской науке и подвергнуть критике диалектику в свете этой "гносеологии". Этот замысел отразился уже в самом названии книги Я.Бермана "Диалектика в свете современной теории познания". По сути же дела, это никакая не теория познания. Это опять-таки совокупность "последних данных" исследований в области психологии, психофизиологии, физиологии органов чувств, позднее – математической логики, лингвистики и т.д. Осмысление и использование этих данных в отрыве от "онтологии", от всеобщих законов развития природы и общества и сулило возможность противопоставления такой "гносеологии" диалектике.

Ленин четко показывает несовместимость схоластической "гносеологии" махистов с подлинно научной теорией познания – теорией действительного исследования действительного мира действительным человеком (а не выдуманным "гносеологическим субъектом"), действительной логикой развития науки, действительной логикой производства и накопления объективной истины.

Ее реальный предмет – весь исторически (диалектически) развивающийся процесс объективного познания материального мира (мира естественно-природных и социально-исторических явлений) общественным человеком, процесс отражения этого мира в сознании человека и человечества. Процесс, результатом и абсолютной целью которого является объективная истина. Процесс, осуществляемый миллиардами людей, сотнями сменяющих друг друга поколений. Процесс, на каждом шагу проверяемый практикой, экспериментом, фактами, осуществляющийся в результатах всей совокупности конкретных ("положительных") наук и материально воплощающийся не только и даже не столько в нейрофизиологических механизмах мозга, а и в виде техники, промышленности, в виде реальных социально-политических завоеваний, сознательно осуществляемых революционными силами под руководством своего политического и интеллектуального авангарда партии.

Логика как философская наука о мышлении и понимается Лениным как учение о тех объективных (не зависящих ни от воли, ни от сознания человека) всеобщих и необходимых законах, которым подчиняется одинаково как развитие природы и общества, так и развитие всего совокупного знания человечества, а не только мышление, понимаемое как субъективно-психический процесс, совершающийся в глубинах мозга и психики, ибо специфические законы мышления исследуются вовсе не в философии, не в диалектике, а в психологии, физиологии высшей нервной деятельности и т.д. Эти всеобщие законы действуют в познании с силой объективной необходимости, отдаем ли мы себе отчет в этом или нет, пробивают себе в конечном счете дорогу и в индивидуальном мышлении. Поэтому законы мышления в пределе, в тенденции и совпадают с законами развития вообще, а логика и теория познания – с теорией развития. Логика же, по Богданову (Маху, Карнапу, Попперу), есть отображение субъективных "приемов", "способов", "правил", сознательно применяемых мышлением, не отдающим себе научного отчета в тех глубинных закономерностях, которые лежат в основе познания.

Задачу диалектики как логики и теории познания материализма Ленин и видел в том, чтобы сделать эти всеобщие законы достоянием сознания каждого мыслящего человека, научить мыслить диалектически.

И если теорию познания и логику (теорию мышления) понимать так – по-ленински, т.е. диалектико-материалистически, – то нет никаких оснований опасаться, что последовательное проведение идеи совпадения диалектики с логикой и теорией познания приведет к "недооценке" мировоззренческого значения философии, ее "онтологического" (то бишь объективного) "аспекта". Бояться этого – значит понимать гносеологию не по Ленину, а по Маху и Богданову, а логику – по Карнапу или Попперу, т.е. как науки, замыкающиеся в изучении фактов сознания, его специфики, "феноменов сознания как такового" (безразлично-индивидуального или "коллективно-организованного") и принимающие во внимание внешний мир лишь постольку, поскольку он уже представлен в этом сознании...

Ленин в начале века как раз и был тем единственным марксистом, который понял и оценил все огромное мировоззренческое значение гносеологии и логики. Значение, которого не поняли, не оценили тогда ни Каутский, ни даже Плеханов, не говоря уже о других марксистах.

Махисты читали "Капитал" (даже переводили его на русский язык), но они не заметили, что в ходе развития понятий этого научного труда "применена" вполне определенная теория познания, вполне определенная логика мышления материалистическая диалектика. И не заметили по очень простой причине – потому что само представление о "теории познания" заимствовали у Маха.

Подлинной теорией и логикой научного познания Маркса и Энгельса является материалистическая (и только материалистическая!) диалектика как наука о всеобщих законах развития природы, общества и человеческого мышления.

В работе "О значении воинствующего материализма" Ленин завещал философам-марксистам задачу "следить за вопросами, которые выдвигает новейшая революция в области естествознания". Без решения этой задачи воинствующий материализм "не может быть ни в коем случае ни воинствующим, ни материализмом"12.

Союз философов с естествоиспытателями, по мысли Ленина, может быть прочным и добровольным только при том условии, если он взаимно плодотворен и взаимно же исключает всякую попытку диктата, навязывания готовых выводов как со стороны философии, так и со стороны современного естествознания. Такой союз, такое добровольное сотрудничество в деле познания мира возможны только при ленинском понимании диалектики.

Одновременно Ленин подчеркивал, что "без солидного философского обоснования никакие естественные науки, никакой материализм не может выдержать борьбы против натиска буржуазных идей и восстановления буржуазного миросозерцания"13.

В этих условиях философ-марксист не имеет права утешать себя тем, что физика (и все естествознание в целом) "все равно", мол, стихийно (то есть нехотя, пятясь "задом") движется по рельсам диалектического мышления, по пути диалектико-материалистического осознания (отражения) объективной реальности, не отдавая себе в том правильного отчета, а довольствуясь неправильным – тем, которое ей подсовывают позитивисты.

И тут (а не только в политике) всякое преклонение перед стихийностью движения вперед, всякое умаление сознательности и ее огромного значения для прогресса означает на деле усиление реакционно-идеалистического сознания и его влияния на "стихию", в конечном счете, на увеличение гносеологической путаницы в головах естествоиспытателей.

Ленин и доказывает, что если естествоиспытатель не владеет материалистической диалектикой вполне сознательно, т.е. именно так, как владели ею Маркс и Энгельс, то он неизбежно, при всем его стихийном влечении к ней, будет то и дело сползать, съезжать, соскальзывать в идеализм, в болото квазинаучной поповщины (позитивизма) каждый раз, когда перед ним будет вырастать факт (система фактов), заключающий в своем составе диалектическую трудность, диалектическое противоречие, а стало быть, и в составе правильного его отражения в понятии, в системе понятий.

И пока он будет видеть в диалектическом противоречии не правильную форму отражения объективной реальности в сознании, а только иллюзию, порождаемую "спецификой сознания как такового", специфическими свойствами мозга или "языка", он не освободится до конца от позорного рабства в плену идеализма и поповщины.

Разумеется, естествоиспытатель и при этом останется активным участником "революции в естествознании", научно-технической революции. Логика фактов в конце концов его из болота вывезет. Но с какими издержками?

Примерно с теми же самыми, полную картину которых явило миру участие русских махистов в революционном движении. Это и леваческие (объективно не подготовленные, а потому обреченные на провал) акции, и неизбежно следующие за ними панические ретирады на давно оставленные рубежи, и полная растерянность в условиях диалектически напряженных ситуаций, и пролеткультовская карикатура на "культурную революцию", и вред, нанесенный экономике страны влиянием богдановской "теории равновесия", и многое-многое другое.

Революция есть революция, происходит ли она в социально-политическом "организме" огромной страны или в "организме" современного развивающегося естествознания. Логика революционного мышления, логика революции и там и тут одна и та же. И называется эта логика материалистической диалектикой. Поэтому, а не почему-нибудь еще и не надо тут двух разных слов – а не только двух (тем более трех) разных наук, – это одно и то же: материалистическая диалектика, она же логика и она же теория познания марксизма-ленинизма.

<< | >>
Источник: Э.В.Ильенков. ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА. ОЧЕРКИ ИСТОРИИ И ТЕОРИИ. 1984

Еще по теме Очерк 15 МАТЕРИАЛИЗМ ВОИНСТВУЮЩИЙ – ЗНАЧИТ ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ:

  1. Э.В.Ильенков. ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА. ОЧЕРКИ ИСТОРИИ И ТЕОРИИ, 1984
  2. Очерк 9 О СОВПАДЕНИИ ЛОГИКИ С ДИАЛЕКТИКОЙ И ТЕОРИЕЙ ПОЗНАНИЯ МАТЕРИАЛИЗМА
  3. Очерк 12 ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ВЗАИМОСВЯЗЬ ЛОГИЧЕСКОГО И ИСТОРИЧЕСКОГО
  4. Очерк 13 ПРОТИВОРЕЧИЕ КАК КАТЕГОРИЯ ДИАЛЕКТИЧЕСКОЙ ЛОГИКИ
  5. Глава первая Воинствующая добродетель
  6. Воинствующие паломники
  7. 2.1.4. Жить значит умирать?
  8. § 1. Что значит управлять
  9. 2.2.4. Бессмертие плохо, значит смерть хороша?
  10. 39. Что значит отлучение от церкви?