<<
>>

Глава II ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ АБСОЛЮТИЗМА

Историческая распространенность неограниченной монархической власти.— Раннее появление ее в истории.— Древневосточный взгляд на божественность царской власти.— Греческие и римские взгляды на монархическую власть в республиканскую эпоху.— Античная тирания.— Начало идеализации монархии в IV в.
до Р.Х.— Царская власть при Александре Македонском и в эллинистических монархиях.— Римский цезаризм и его теоретические объяснения.— Теократический характер империи Диоклетиана.— Царская власть в учении церкви.— Императорская власть в Византии,— Влияние римских и византийских традиций на новые народы.— Живучесть традиций абсолютизма в средневековой политической литературе.— Роль средневековых легистов в истории утверждения абсолютизма в Западной Европе Неограниченная монархическая власть является в истории одной из наиболее распространенных форм, и притом формой весьма древней. Мы встречаем ее как в древнем, так и в новом мире, в государствах как малых, так и больших размеров, на разных ступенях культуры, у разных рас, в обществах разного устройства. И в настоящее время почти вся Азия живет, а еще недавно и решительно вся жила под властью неограниченных государей, и не так давно почти вся Европа тоже состояла из абсолютных монархий. Свободные формы в истории скорее являются исключениями из общего правила, и это были или только что складывавшиеся государства, в которых едва только формировалась власть, как это было у евреев в эпоху судей, у греков гомеровской эпохи, в тацитовской Германии и т. п., или немногие пункты вроде государств-городов Древней Греции или Рима в эпоху республики, где устанавливался общинный строй, или во времена разложения государственности, когда верховная власть расходилась по рукам помещиков, или когда, наконец, особые исторические обстоятельства, и в частности особые условия общественности и культуры, создавали такие формы государства, как сословная или конституционная монархия.
Распространенности неограниченной монархии соответствует и ее древность. То, что мы знаем из Библии и от Геродота о начале царской власти у евреев и у мидян, свидетельствует нам о том, как быстро единоличная власть, возникшая у того или другого народа древности, делалась деспотической19, каковой и оставалась до конца существования каждого государства. Египет, древнейшее большое государство мира, насколько лишь мы можем проследить вглубь его историю, является нам характерной деспотией, распоряжающейся всей народной жизнью при помощи многочисленных чиновников20. Большие монархии Передней Азии, оба Вавилонские царства, т.е. и старое времен Хаммурапи, и новое эпохи Навуходоносора, равно как Мидия и Лидия, а потом и Персия, всех их поглотившая, были тоже деспотиями21. Могущество восточного деспота опиралось не только на материальную его силу, на его богатства и на его воинов, но и на его моральный авторитет в сознании подданных: ему по- истине повиновались не только за страх, но и за совесть. Носители древнейшей царской власти были не только правите- лями-судьями и военачальниками народа, но и его высшими жрецами, посредниками между людьми и богами22, от которых они получали свою власть над себе подобными: недаром же даже древние греческие цари, никогда не бывшие неограниченными повелителями своих народцев, назывались 5ю- Tevee^ и SiOTpecpeeJ;, т.е. рожденными и вскормленными верховным богом, Зевсом23. Это царское звание было не только священным в силу своего жречества, но и божественным по самой своей природе. Египетский фараон был сам богом и верховным жрецом собственной своей божественности24. Это было уже настоящее обоготворение царской власти, которое, начавшись в фараоновском Египте, пережило его национальную самостоятельность, нашло себе применение в монархии Александра Великого и его преемников, а затем утвердилось и в Римской империи в известном культе цезарей25. Подчинение восточному взгляду на власть, как на нечто божественное, со стороны потомков тех самых греков и римлян, которые гордились своей свободой в смысле отсутствия у них царей, было явлением глубоко знаменательным в истории античного государства.
В эпоху наибольшего расцвета республиканских учреждений Греции и Рима единовластие, действительно, считалось несовместимым с гражданской свободой. Так, например, у Еврипида мы читаем следующие заявления: «Ничто не может быть гибельнее для государства, как господство одного человека; где нет общего закона, там есть господин, который в себе заключает весь закон, так что одинакового права уже быть не может», и «Наше государство не управляется одним человеком, но свободно, ибо граждане в нем ежегодно по очереди сменяются у власти». В том же смысле и Цицерон писал, что, «свобода может существовать только в таком государстве, в котором верховная власть находится в руках народа»26. Впрочем, и греческие государства-города не чужды были по временам форм абсолютной монархии. Я говорю здесь о тирании, которая была единоличным захватом верховной власти, опиравшимся на военную силу, захватом притом в личных же интересах узурпатора. Здесь тем более уместно об этом упомянуть, что древнегреческая тирания повторилась на исходе Средних веков в итальянском принципате, одной из ранних форм западноевропейского абсолютизма Нового времени27. Известно, как смотрел Аристотель на происхождение и значение тирании. По его мнению, древнейшей формой государственного устройства было царство (PaoiAeioc), за которым следовала олигархия, в свою очередь смененная тиранией, причем царство он относит к числу правильных форм, а тиранию — к числу неправильных, различая между ними в зависимости от того, совершается ли властвование в интересах общего блага или в своекорыстном интересе властвующих28. Известна и та общая характеристика тирании, которую мы находим у Аристотеля и которой впоследствии широко воспользовались противники абсолютизма в Новое время, известные под названием монархома- хов. Именно основными чертами политики тиранов великий философ называет недоверие ко всяким собраниям и сообществам граждан, развитие соглядатайства, отнятие у народа оружия, образование наемной охраны, а также стремление к тому, чтобы народ постоянно чувствовал нужду в самом правителе как сберегателе граждан и от внешних врагов, и от внутренних противников29.
Противополагая вообще правильные формы неправильным, «басилию» — тирании, аристократию — олигархии, политию — демократии, Аристотель находил, что из правильных форм первая могла бы быть вообще наилучшей, если бы единоличной властью пользовался идеальный государь30. Нужно, однако, заметить, что Аристотель жил уже в ту эпоху греческой истории, когда прежний республиканский идеал значительно потускнел и когда среди таких людей, как Ксенофонт, Демосфен или Исократ, обнаруживались известные монархические тенденции31. С этой эпохи стала даже разрабатываться особая политическая теория идеальной монархии, правления одного человека, имеющего право на власть не потому, что он был божественного происхождения или сам был богом, а потому, что природа его наделила высшими качествами ума и воли. Власть такого «царственного мужа», по этому воззрению, могла быть абсолютной, лишь бы внутренний закон разума и добродетели устранял при этом в деятельности правителя всякий произвол и всякую несправедливость: в этом случае государь был бы сам «живым законом» и мог бы без вреда для свободы и благополу чия граждан стоять выше закона32. В эпоху Александра Македонского и эллинистических царств, вплоть до возникновения в Риме императорской власти, представители разных греческих философских школ писали трактаты, каковы должны быть единоличные правители государства, обладающие неограниченной, «безответственной властью» (avu7isu0uvoтирании34. Александр Македонский не послушался наставлений своего учителя, и его монархия для греков была не греческой басилией, а восточной деспотией35. Власть Александра была не чем иным, как продолжением власти персидского царя со всеми вавилоно-ассирийскими и египетскими элементами, которые она в себя впитала, и, в частности, провозглашение нового владыки Египта сыном Аммона было возвращением к традициям фараонизма. Империя македонского завоевателя распалась, но существо «деспотической» его власти сохранилось и в эллинистических царствах: общая их черта — «та, что в них власть принадлежала неограниченному государю, который видел в государстве свою наследственную собственность, управляя ею при помощи исключительно от него зависевших агентов и опираясь главным образом на военную силу, и который в глазах своих подданных являлся своего рода земным богом»36.
Когда возникла единоличная власть в Римской республике, восточно-эллинистические порядки и воззрения и на нее также потом оказали свое влияние. Римская императорская власть, сделавшаяся очень быстро абсолютной и в конце концов принявшая сама формы восточной деспотии, была происхождения гораздо более сложного, чем власть царей Египта, Ассиро-Вавилонии, Персии и даже Александра Македонского с его преемниками37. Римский цезаризм был, во-первых, как бы повторением — только в больших размерах — греческой тирании, захвата власти одним лицом, опиравшимся на демократию в ее борьбе с аристократией, и притом после длинного периода гражданских междоусобий, подрывавших республиканскую конституцию государства. Во-вторых, новая власть,— принципат, как мы ее называем,— образовалась путем сосредоточения в одних руках разных республиканских должностей, выделившихся из первоначальной единой царской власти, с присоединением к ним еще должности плебейского трибуна, принявшей к концу республики демагогический характер. Принципат был, так сказать, чрезвычайной республиканской магистратурой, чем-то вроде постоянной диктатуры. В-третьих, в руках того же лица сосредоточивался весь «империй» римского государства, т.е. державная власть римского народа над завоеванными областями, провинциями. До того времени этот imperium был разделен между многими наместниками, которые в провинциях, бывших раньше эллинистическими царствами, являлись наследниками прежних царей, так что когда один из граждан Рима, сделавшийся по отношению к своим согражданам принцепсом (Аристотель сказал бы «гегемоном»), вместе с тем получил и державную власть Рима над провинциями, то произошло в его пользу как бы восстановление старой царской власти, которой обладали преемники Александра, сам Александр, основатели персидского могущества Кир, Камбиз и Дарий со всеми их ассиро-вавилонскими и египетскими предшественниками. Наконец, не забудем еще, что основатель принципата, Окта- виан Август, был предводителем частного наемного войска, т.е.
своего рода кондотьером. Сложившаяся из таких разнородных элементов, из демагогии и кондотьерства, из республиканской магистратуры и наместнических полномочий в провинциях, из чисто римских и восточно-эллинистических начал, эта римская императорская власть в своем развитии, как известно, все более и более получала объем и приобретала характер эллинистической басилии, т. е. обожествленного абсолютизма, неограниченной и безответственной власти, дарованной ее носителю свыше. Уже век спустя после образования принципата упомянутый выше Дион Хризостом видел в этой власти отнюдь не республиканский магистрат (аркг|, по его терминологии), но или басилию, или тиранию, смотря по тому, как, т.е. хорошо или дурно, пользовался принцепс своей властью38. Какими бы политико-юридическими определениями ни была обставлена в самом своем начале римская императорская власть и как бы Август, в противоположность Цезарю, ни старался замаскировать ее царский характер, фактически эта власть была абсолютной. Знаменитая «lex de imperio Vaspasiani» формально передавала императору «право и власть делать и совершать все, что он сочтет нужным в интересах государства, божеских и человеческих, общественных и частных дел», с прибавлением к этому указания на законность и обязательность всего, что будет «сделано, совершено, решено или приказано императором либо кем-либо иным по его повелению или поручению», как если бы все это исходило из воли самого народа. Юристы II и III вв. уже прямо ссылались на «царственный закон о верховной власти» (lex regia de imperio), которым римский народ переносил на принцепса «все свое право и державство» (omne suum jus et omne imperium), и в силу этого называли закон волеизъявлением государя: «Что благоугодно государю, имеет силу закона» (quod principi placuit legis habet vigorem), говорили юристы39, повторяя в сущности учение Диона о законе как «догмате» царя, ибо греческое слово ббуца значит между прочим: все найденное хорошим, то, что заблагорассудилось (quod placuit), предписание, правило. Римские политические писатели довольно долго и упорно старались проводить известную границу между принципатом и восточно-эллинистической басилией, но фактически первый все более и более сливался со второй. Если Август, по словам греческого историка Диона Кассия, протестовал, когда его называли господином, т.е. по-гречески деспотом, и слово «princeps» переводил на греческий язык словом «гегемон» (riyejicov), то уже ближайшие преемники Августа отбросили всякую щепетильность относительно титулов и форм, прямо подражая восточным царям и громко заявляя, что им «позволено все и по отношению ко всем», что, другими словами, цезарь «все может», и требуя себе божеского поклонения40. Воспитатель будущего императора Нерона, Сенека, писал, что «в руке цезаря находится решение, у кого какая бу дет судьба и положение», что судьба через цезаря распределяет между смертными свои определения, или что «к нему никто не обратится с запросом» (об основаниях решения) и т. п. Все различие царской власти и тирании для Сенеки заключалось в том, что царь пользуется властью разумно и справедливо, тогда как тиран ею злоупотребляет, по характеру же положения (spesie fortunae) и по неограниченности прав (Iicentia) оба вида власти — одно и то же41. Пусть после убиения Домициана, объявившего себя «владыкой и богом», произошла реакция и в так называемый счастливый период империи (от Нервы до Марка Аврелия включительно) сами императоры смотрели на себя не как на господ, а как на уполномоченных государства, по отношению к которым у них есть свои обязанности42, сущности дела это не изменяло, и Римская империя была то монархией, то деспотией, смотря по тому, управлял ли ею Траян или кто-либо, подобный Нерону, Домициану, Коммоду. Правда, в эту эпоху Плиний Младший пытался доказать, что принципат не есть «домина- ция», т.е. деспотия, и что в этом смысле он не тожествен с царской властью (regnum), находящеюся вообще в родстве со всем тем, что порождает несвобода (captivitas), но и он, полагая, что государь (princeps) не есть господин (dominus), тем не менее находил, что в принципате «все находится под изволением (sub arbitrio) одного, который ради общей пользы взял на себя заботы и труды всех». Плиний хвалил Траяна за то, что он «занимает положение принцепса, чтобы не было места для господина», идеалом же его был такой порядок вещей, при котором управляемые, подчиняясь государю, в сущности подчинялись бы законам и в его власти видели бы только человеческое учреждение, созданное для сохранения людей43. Постепенное превращение полуреспубликанского, полу- монархического (в теории больше, чем на практике) принципата в откровенную деспотию по восточному образцу совершилось при Диоклетиане, на рубеже III и IV вв. нашей эры. Это было постепенное внедрение ориентальных начал в римские формы, и недаром, например, современные историки в римском понятии «величества» (majestas), перенесенном с народа на принцепса, видят, с другой стороны, отголосок восточного взгляда на государя как на существо высшего порядка44. Культ императоров в Риме имеет свою историю, и каких бы для него объяснений мы ни искали в прошлом самого Рима, в конце концов мы обязаны признать, что он сложился в Римской империи под эллинистическими влияниями, которые, в свою очередь, были не чем иным, как продолжением древневосточных традиций, в особенности египетского фара- онизма. Мало того: по отношению к тому теократическому характеру, который при Диоклетиане принял римский абсолютизм, можно прямо сказать, что многие формы его проявлений были прямо заимствованы из придворной жизни в столице Сасанидов, преемников великих царей Персии. Начиная с Диоклетиана, к особе монарха и всего, что его окружало, стали прилагаться предикаты божественности и святости:- это был «божественный самодержец» (истод аитократсор), «святой царь» (ayioq PaaiXsuq) и т. п.; это было существо, которому подобает оказывать «богоравное» (iaoGeoq) поклонение в формах славословий (гшргцлаО и падения ниц (TtpoqKovriaic;) пред лицом его и т. п.45 С другой стороны, императорский дворец, «палаций» (palatium), бывший центром имперского управления, тоже получает название «священного» (sacrum), и этот же предикат давался высшим чинам государства, каковы были квестор «священного» дворца, нечто вроде первого министра, или управляющий «священными» щедротами (comes sacrarum largitionum), министр финансов46. Прибавим, что с самого же начала римский император был не только глава государства, но и глава религии в качестве верховного жреца (pontifex maximus), титул которого императоры сохраняли даже в начальную эпоху христианизации империи, так что в римской императорской власти снова соединилась с гражданским и военным ее значением и древняя религиозная функция жречества47. Христианская церковь, со своей стороны, тоже признала эту власть. Какие бы взгляды ни возникали в богословской литературе по вопросу о взаимных отношениях церкви и государства, духовной и светской власти, по отношению к последней духовенство проповедовало безусловное повиновение, «несть бо власти аще не от Бога, сущие же власти от Бога учинены суть, тем же противляйся власти, Божию противится установлению», как сказано у апостола Павла в Послании к римлянам. Великий отец западной церкви, блаж. Августин, правда, видел в установлении власти в человеческом обществе наказание за грехопадение, но это не только не мешало ему, но прямо заставляло и его требовать от верующих смиренного подчинения власти. Даже злым тиранам следует, по его словам, повиноваться, ибо и им дается власть господствовать лишь Божиим соизволением (nisi Dei provi- dentia). Император, как он говорит, не подчинен тем же законам, как и остальные люди, и может издавать другие законы. Амвросий Медиоланский в своем учении о власти ссылался на слова пророка Даниила: «Всё царства от Бога, и он раздает их, кому хочет» и на известный текст о воздаянии кесарева кесарю и находил, что «царю, действующему властью, полученной от Бога, и повиноваться надлежит, как самому Богу». Блаж. Иероним, равным образом, упоминая предписание апостолов, требует совершенного повиновения царям и вообще всяким властям предержащим. В настоящей книге, посвященной более близким к нам XVI—XVIII вв., я дал этот беглый очерк абсолютной монархии в древности и, в частности, римской императорской власти как преемницы ориентальных и эллинистических царей, ввиду того, что с падением Римской империи античный абсолютизм не кончил своего существования: кое-что из него продолжало жить в жизненных традициях и порядках варварских королевств, а вся его сущность и приобретенные им формы во всей неизменности целое тысячелетие сохранялись в Византии, откуда оказывали влияние на новые нации; мно гое из него, наконец, возродилось на Западе в общественном сознании, когда жизнь постепенно привела средневековые сословные монархии к порогу нового абсолютизма. История царской власти в Византии может служить одним из лучших доказательств живучести известных форм при необычайно частых переворотах, когда они направлены против лиц, а не против порядков. Положение византийского автократора на престоле было по временам крайне непрочно, но сама автократия зато стояла незыблемо, как это, впрочем, часто случалось и в других деспотиях, европейских и азиатских, древних и новых. В течение всего существования Византийской империи царствовавший государь почитался лицом священным, его власть — божественной, и вся его жизненная обстановка указывала на его связь с религиозными святынями — и тронный зал, где хранились священные реликвии, и рядом с троном другой трон, на котором клалось иногда Евангелие или икона, и царское облачение, напоминавшее священнические ризы, и придворные церемонии, имевшие вид богослужебных обрядов, и проч., и проч. Божеские почести воздавались даже царским изображениям, а так называемые хрисовулы (царские грамоты с золотой печатью) могли прочитываться только после исполнения перед ними особых обрядностей, которые должны были выражать подобающее к ним почтение. Независимо от византийских влияний, в Средние века политические традиции римского абсолютизма продолжали жить в тогдашней ученой литературе путем непосредственных заимствований из древних книг. В одних случаях было заимствование политических теорий из богословской литературы, которая, как мы видели, проповедовала повиновение властям предержащим, в других — из того, что было еще доступно из римской литературы. В источниках обеих категорий средневековые писатели находили обычные указания на то, что наиболее естественной и вместе с тем самой совершенной формой нужно считать монархию, и именно неограниченную, причем аргументы в пользу этого мнения, довольно разнообразные, неизменно переходили от одного писателя к другому1. В этом же направлении высказывался и великий Данте в своей книге «De Monarchia», написанной в начале XIV в., когда уже начинала, однако, развиваться теория сословной, ограниченной представительными сеймами монархии1. Кроме этой литературной традиции, которую можно назвать схоластической, была еще и другая традиция, юридическая, тоже проводившая в сознание средневекового общества принципы римского абсолютизма. Известно, что в Италии в XII в. началось изучение римского права, и что оттуда оно стало распространяться в другие страны, вслед за чем произошла так называемая рецепция римского права, т.е введение его в жизнь. Уже в XII в., отстаивая права светской власти против папских притязаний, Гогенштауфены пользовались услугами юристов. В XIII в. французские «ле- гисты» тоже явились помощниками королевской власти в ее борьбе с феодализмом. Все они были проникнуты монархическими тенденциями императорского Рима и стремились проводить в жизнь основной принцип абсолютизма: «quod prin- cipi placuit legis habet vigorem».
<< | >>
Источник: Кареев Н.. Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII и XVIII веков: общая характеристика бюрократического государства и сословного общества «старого порядка». 2009

Еще по теме Глава II ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ АБСОЛЮТИЗМА:

  1. ФИЛОСОФСКИЕ И СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ГОЛЬБАХА
  2. § 4. ВОПРОСЫ ИСТОРИОГРАФИИ ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВЕННЫХ УЧРЕЖДЕНИИ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ
  3. § 1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЯ. ШАГ ПО ПУТИ К БУРЖУАЗНОЙ МОНАРХИИ
  4. 1981 Механизм Смуты (К типологии русской истории культуры)
  5. Глава 1.ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОГРАФИИ И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ
  6. Глава II ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ АБСОЛЮТИЗМА
  7. Глава V ВОЗВЫШЕНИЕ МОНАРХИИ В КОНЦЕ СРЕДНИХ ВЕКОВ
  8. Глава VI ЭПОХА РАСЦВЕТА АБСОЛЮТНОЙ МОНАРХИИ
  9. Глава VII ДИНАСТИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ
  10. Глава X УПРАВЛЕНИЕ И СУД ПРИ «СТАРОМ ПОРЯДКЕ»
  11. Глава XII ГОСУДАРСТВЕННОЕ ХОЗЯЙСТВО И ФИНАНСЫ «СТАРОГО ПОРЯДКА»
  12. Глава XIII СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО, ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И ТОРГОВЛЯ ПРИ «СТАРОМ ПОРЯДКЕ»
  13. Глава XV ОТНОШЕНИЕ АБСОЛЮТНОЙ МОНАРХИИ К СОСЛОВНОМУ СТРОЮ ОБЩЕСТВА
  14. Глава XVI ЦЕРКОВНАЯ ПОЛИТИКА АБСОЛЮТНОЙ МОНАРХИИ
  15. Глава XVIII ТЕОРЕТИКИ АБСОЛЮТИЗМА И СОСЛОВНОСТИ