<<
>>

Глава 9 СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ, БЕДНЫЕ И БОГАТЫЕ

В эпоху гуманизма можно заметить, как уточняются два совершенно противоположных аспекта западной цивилизации: с одной стороны, формируются характерные черты отдельных наций, а с другой — усиливается взаимная миграция из страны в страну.
Можно представить тысячи доказательств того, что существовало множество проявлений взаимопроникновения в сфере искусства и культуры. Архитекторов, скульпторов и художников из Италии в XVI—XVII вв. можно было встретить по всей Европе от Лондона до Москвы, а по дороге на восток они останавливались в Праге и Кракове. Фламандские музыканты оттачивали блеск своего полифонического стиля во Франции, Англии, Германии и Италии. Эразм, который вообще-то не жаловал перемену мест, но все же проехал по всей Западной Европе от Кембриджа до Рима. Коперник учился и преподавал в Италии, дважды задерживаясь во время своих странствий в этой стране. В Риме с 1503 по 1605 г. работали, по приблизительным подсчетам, 167 самых разных художников: 69 прибыли из Тосканы, 93 — из Ломбардии, 24 — из Анконской Марки и Умбрии, 7 — из Южной Италии и с Сицилии, 43 — приехали из областей, которые в наши дни относятся к Бельгии и Нидерландам, 10 — из областей, входящих в территорию нынешней Франции, 4 — из других заальпийских стран. И только 17 по происхождению были римлянами, из них в свою очередь только один был по-настоящему знаменит — Джулио Романо. Однако были особые случаи еще более грандиозных переселений. Франциск Ксавье умер неподалеку от Кантона, Камоэнс жил в Макао. Сервантес был ранен при Лепанто. И тысячи испанцев и португальцев пересекали Атлантику, чтобы обосноваться в Америке, где уже к началу XVTI в. проживали более 140 тыс. белых. В самой Европе люди очень скромного положения переезжали с места на место гораздо чаще, чем мы можем себе представить, и совершали значительные путешествия. В юбилейном 1575 г. более чем 400 тыс.
паломников прибыли в Вечный город. А в 1600 г. их насчитывалось около 600 тыс. человек. В Риме количество приезжих по разным поводам было очень значительным, даже если речь идет не о годах, объявлявшихся папами юбилейными. Поэтому должно было возникнуть гостиничное дело — оно и было лучшим в Италии, а возможно, и во всей Европе. Перепись населения 1517 г. (к сожалению, неполная) показывает, что в городе уже насчитывалась 171 гостиница, а также постоялые дворы и таверны. В 1526—1527 гг. их насчитывалось уже 236. Таким образом, в Риме сложилось следующее соотношение: одно гостиничное заведение на 233 обитателя, в то время как в Комо приходилось 500 человек на одну гостиницу (1553), в Милане — на 1100 (1587), во Флоренции— на 1488 (1561). Еще больший интерес представляет по сравнению с этой эпизодической мобильностью миграция, которая шла в направлении крупных городов; часто она была малозаметной. Давайте еще раз вспомним казус Рима. Перепись 1526—1527 гг., осуществленная как раз перед разгромом Рима, показывает, что в городе обитало 53 897 постоянных жителей, из них 1750 евреев. Переписчики пожелали раскрыть происхождение 3495 христиан. Из них лишь 16,4 % были римлянами или происходили из окрестностей города, 63 % от общего числа составляли выходцы из других областей Италии, неитальянцев было только 20 %. Сохранилось ли бы подобное соотношение, если бы можно было применить статистику ко всему городскому населению? Гипотеза может быть вполне достоверной, если речь пойдет о самом космополитическом городе эпохи, если поразмыслить над тем, что Антверпен, другой интернациональный город, в 1568 г. насчитывал 104 981 обитателя, из которых 15 тыс. были иностранцами (т. е. их количество составляло 14,4 % населения). Конечно же, Рим на протяжении XVI в. «итальянизировался», и этот процесс сопровождал рост населения. Вполне возможно, что население Рима росло за счет крестьян, которых владельцы крупных стад изгоняли из сельской местности вокруг Рима, и те перебирались в город. Да и сказать по правде, каким еще образом могли расти европейские города в эпоху Возрождения, если учитывать высокую смертность из-за эпидемий? Только благодаря подобным демографическим заимствованиям за счет сельского населения.
Таким образом, физическая мобильность даже в дерев нях должна была быть гораздо более высокой, чем можно было бы предполагать. Изучение двух английских деревень начала XVII в. показало, что за 10 лет население в них обновлялось на 50 (а то и 60) %. Если считать, что 20 % убыль по смертности, то остается 30—40 % за счет переселения. Переселение на земли, которые стали обрабатываться лишь недавно (поэтому еще были мало заселены), покупка и продажа земель, браки со сменой места проживания, переселение в замок, лежащий более или менее поблизости, куда уходили, чтобы стать лакеем или служанкой, — все это служило причиной переселения, но в большей степени действовало притяжение города и его рынка труда. Во всяком случае, население Лондона, в котором насчитывалось в конце XVI в. 60 тыс. жителей, составляло около 2 % от всего населения Англии и Уэльса. К началу XVII в. его население насчитывало 225 тыс. жителей и составляло уже 5 % населения. На протяжении всего XVI в. количество жителей в таких городах, как Норвич, Ньюкасл, Йорк и Бристоль, удвоилось или даже утроилось: с 5 тыс. человек (приблизительно столько и было в каждом городе) оно возросло до 12—15 тыс. человек. А ведь города часто уничтожались смертоносными эпидемиями. Чума, которая поразила Лондон в 1603 г., унесла 15 % населения, поэтому и возникала необходимость заполнить освободившиеся места, соответственно усиливалась иммиграция, по крайней мере на какое-то время. Исследование состава лондонских цехов подтверждает появление новичков, прибывавших в город. Причем этот процесс не прекращался. К концу XV в. в двух ремесленных цехах половина подмастерьев прибыла с севера Англии. В 1535—1553 гг. около 50 % подмастерьев, которые получили в Лондоне права горожан, прибыли с севера или запада по линии Бурнмаус, Северн, Трент. В какой степени эта «горизонтальная» мобильность физических лиц сопровождалась «вертикальной» мобильностью? Разумеется, те лица, которые покидали сельскую местность и устраивались в городе, надеялись добиться пусть скромного, но все же повышения своего социального статуса.
Скольким же это удавалось? Масса бедняков все равно оставалась огромной. И все же им предоставлялись некоторые возможности изменить свое былое положение. Эти возможности имели конкретность: церковь, должности, эмиграция в колонии, торговля, земельная собственность. Конечно, эпоха Возрождения отмечена поразительными индивидуальными успехами — таким лицам, как Леонардо да Винчи, Эразм, Макиавелли, происхождение не позволяло достичь подобной судьбы. Возрождение стало свидетелем того, как поднимались одни семейства и каким быстрым оказывался упадок других. Такого количества нуворишей до этого никогда не было. Медичи из банкиров превратились в великих герцогов Тосканских и благодаря бракам породнились с французскими королями. От Якоба Фуггера, скромного по происхождению горожанина из Аугсбурга, зависело избрание императора в 1519 г.; Фуггер стал имперским графом, и благодаря его деятельности семейство Фуггеров вошло в состав высшей знати Германии. Представительница семейства Вельзеров вышла замуж за сына императора Фердинанда I. Эти исключительные примеры являются только иллюстрацией всеобщего явления. Образованные люди, которые поняли выгоду книгопечатания, обеспечили себе, своим детям и внукам завидное социальное положение; это касается династии Этьенов и, возможно в еще большей степени, династии Планте- нов — Моретусов. Кристоф Плантен в 1540 г. стал подмастерьем переплетчика в Кане, через 10 лет он уже был гражданином Антверпена, за 5 лет (1563—1568) издал 260 различных книг, а еще через несколько лет знаменитую Biblia regia1. В 1576 г. у него Вероятно, речь идет о так называемой Антверпенской полиглотте (8 т., 1569—1572) — Библии, включающей полные еврейские, греческие и латинские тексты с приложением грамматических справочников и словаря еврейского языка. Большая часть тиража этого издания утонула во время перевозки из Антверпена в Испанию. (Примеч. ред.) работало 16 книгопечатных прессов. За 34 года его продукция насчитывала 1,5 тыс. номинаций. Он оставил officina48 зятю Мо- ретусу, и с тех пор книгопечатание оставалось занятием потом ков Моретуса вплоть до XIX столетия.
Фигура Плантена представляет собой идеальный образ представителя «среднего класса» XVI в., и нет сомнений, что н эпоху Возрождения при резком возрастании городского населения растет и этот класс. В любом более или менее значительном городе было множество ремесленников, мелких торговцев, лавочников, судейских и муниципальных чиновников, нотариусов, врачей, аптекарей. Уже при Людовике XI пришлось разделить «ремесленников и купцов» на 61 знамя, или компанию. В Риме в 1526 г. на 815 жителей приходился один врач. В том же самом городе по переписи 1622 г. по профессиям насчитывалось 6609 патронов, или владельцев ремесленных мастерских (и 17 584 подмастерья). Беспрецедентный художественный расцвет XV—XVI вв., в особенности в Италии и Фландрии, не был бы возможен без наличия этих опосредованных социальных страт, которые (прежде всего, в городах), благодаря своим навыкам ручного труда, своему определенному образованию и своей подлинной культуре, формировали и художников, и публику, которая была способна оценить этих художников. Итальянские и фламандские горожане (представители клира и миряне), без сомнения, получили доступ к художественным и интеллектуальным ценностям гораздо раньше, чем государи и знать. Общественное мнение, которое ими создавалось, подталкивало государей ча путь меценатства, которое постепенно становилось политической необходимостью. Но Возрождение отмечает момент, когда государи и аристократия (а последняя непрерывно обновлялась за счет выходцев из горожан) усвоили урок, который им был преподан людьми более низкого положения, и сами устремились к культуре. Они оказывали денежную поддержку, они увенчивали поэтов, они давали заказы художникам, привлекали тех и других к своим дворам. Все возраставший в те времена блеск аристократической жизни, таким образом, получил странные последствия. Промежуточная социальная среда, — которая предоставила Европе лучших писателей (Боккаччо, Макиавелли, Эразм, Рабле, Шекспир), знаменитых художников (Фуке, братья ван Эйк, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Палестрина и др.), путешественников-первоот- крывателей (Христофор Колумб, Жак Картье), выдающихся реформаторов (Лютер, Кальвин, Цвингли), — не сумела идентифицировать себя как класс, и ее представители имели только одно желание — не оставаться самими собой.
Этому имелась основательная причина. Если городские восстания Этьена Марселя и ван Артевельде потерпели поражение, го это произошло потому, что за ними не стояло большинство. Европа этого времени не насчитывала ни достаточного количества городов, ни достаточно крупных городов. Как бы там ни было, буржуазия была главным образом переходным уровнем, «миром, находящимся в состоянии постоянной реорганизации» (Р. Бутрюш). Ренессанс укрепил социальные структуры предшествующей эпохи и даже усилил их, допустив в дворянство тех людей, кто из-за своего состояния не мог и надеяться войти туда. Без сомнения, лица, получившие дворянство, постепенно заставили принять ценности, которые не входили в рыцарские традиции: предпочтение городской жизни, желание получить образование и т. д. Но взамен они принимали сугубо дворянские ценности: желание «казаться», привязанность к земельной собственности, презрение к труду, мышление рантье. Едва ли можно принять утверждение А. Хаузера, который писал, что в XVI в. налицо был «переворот в социальных ценностях». Это не совсем так. Дворянство тогда обуржуазивалось меньше, чем аноблиро- валась буржуазия. Во всяком случае, именно из-за того, что дворянство оставалось незамкнутым сословием, буржуазия не сумела в эпоху Возрождения приобрести классовое сознание. В такой стране, как Франция, буржуазия окажется в состоянии мыслить самостоятельно только с определенного момента. Только в конце XVII—XVIII в. изменения в самом дворянстве приведут к тому, что оно начнет сопротивляться попыткам коммерсантов, юристов и должностных лиц получить более высокий социальный статус в светской иерархии. Обновление дворянства — явление, характерное для Европы в XIV—XVI вв. При изучении процесса возвышения семейств Изальгье из Тулузы, Жоссаров из Лиона и Фремо из Лилля стало ясно, что процесс социального продвижения буржуазных линьяжей был одинаковым. Менялы в Тулузе, торговцы сукном в Лионе, виноторговцы из Лилля становились эшевенами, но вскоре после того покидали свои муниципальные должности ради службы государям, кредиторами или советниками которых они становились. Они приобретали права сеньора, заключали браки своих детей с представителями дворянства и сами становились дворянами. В 1470 г. Людовик XI принимает важное решение: он объявляет дворянами владельцев фьефов. Таким образом, начинается золотой век дворянства мантии, которое благодаря количеству полученных должностей и наследственной их передаче предоставляло все более значительное социальное положение в будущем. Справедливо сказать, что представители старинного и нового дворянства одинаково утрачивали свой изначальный динамизм; они не были защищены и не могли воспрепятствовать изменениям конъюнктуры: обнищанию вследствие военных расходов, политическим пертурбациям. В начале XVI в. Изальгье и Жоссары, которые быстро поднялись в XIV в., оказались обременены долгами; они растратили свое имущество, и им было суждено вскоре сойти со сцены. Рост цен в XVI в. пошел на пользу тем представителям дворянства, кто получал по преимуществу ренту продуктами, но поставил в неблагоприятные условия тех, чьи доходы складывались главным образом из денежной ренты. Итальянские войны оказались разорительными для большого количества французских и итальянских дворян, которые израсходовали на Апеннинском полуострове больше, чем выиграли. Не объясняется ли, по крайней мере отчасти, воинственный пыл старого французского дворянства, противостоявшего друг другу в религиозных войнах, его желанием восполнить — через гражданские распри — свои доходы, которые оно столь мучительно утратило в Италии в предшествующие полвека? Возможно, и рыцарское восстание 1522 г. в Германии можно объяснить тем, что военные находились в состоянии упадка и пытались выжить. В Англии приход к власти Тюдоров в конце XV в. означал ослабление крупной военной знати, имевшей большое влияние в провин ции. Некоторые известные семьи, которые могли быть сочтены опасными для новой династии, были беспощадно истреблены: Стаффорды, Кортни, де ла Поли, Перси, позже Ховарды1. При п ом корона оказывала покровительство мелким дворянам, преданным королевской семье, примером могут послужить люди (амого скромного происхождения, такие как Томас Кромвель и Сесилы. Креации пэрств, связанные с распределением конфискованного монастырского имущества, подчеркнули обновление английского дворянства. В 1559 г. звания пэра имел 61 дворянин, с 1529 г. в это звание были возведены 26. Восстание баронов из северных графств, которое разразилось в 1569 г., могло только ускорить замену старой английской аристократии дворянством, получившим этот статус недавно. Последствия, которые буквально стирали ее с лица земли, подтверждали, кроме того, интенсивность движения, которое успокоилось много позже. Р. X. Тоу- пи считает, что в десяти графствах в 1561—1640 гг. треть замков переходила из рук в руки в результате купли-продажи по крайней мере один раз каждые сорок лет. Напротив, из 62 знатных семейств, владевших земельной собственностью в 1640 г., больше половины продолжали жить в тех же владениях еще и в 1878-м. Вот поэтому-то и возникает необходимость выявить совершенно ясно «вертикальную» мобильность, которая действительно являлась одной из важнейших характеристик этой эпохи. Наоборот, классическая эпоха была отмечена относительной стабилизацией приобретенного положения. Таким образом, Возрождение завершалось в Венеции, как и в Англии, в Испании, как и в Германии, где погибала Ганза и городская буржуазия, блистательной консолидацией дворянства. Ни обновление дворянства ценой постоянных мезальянсов, ни омоложение вследствие вмешательства власти, ни продажа титулов маркизов, графов и сквайров, чтобы количество «дворян пергамента» быстрее множилось, ни право носить герб, «купленный Стаффорды (герцоги Бэккнгемы), дс ла Поли и Кортни (Куртенэ) были и родстве по женской линии с династией Плантагснетов и имели больше прав на корону (в особенности дс ла Поли), чем Тюдоры; де ла Поли и Кортни к тому же были связаны с династией Йорков, в то время как Тюдоры подчеркивали свое происхождение от Ланкастеров. Могущественный северный род Перси (Нортум- берленды) подвергся репрессиям уже в XVI в,, почти одновременно с последними Говардами (герцогами Норфолка). на ярмарке», — это фундаментальное общественное явление ничем не могло быть изменено. Ренессанс не провоцировал торжество буржуазии как таковой; напротив, он закрепил традиционную иерархию. Слишком много писали о том, что французская королевская власть опиралась на буржуазию в своей борьбе со знатью. Действительность была более сложной. Абсолютные монархи укрощали дворянство, обновляя его, но они никогда не помышляли о том, чтобы лишить трон блестящего аристократического окружения, поэтому они спешили соединять монархию с самыми известными семействами, выходцами из буржуазии, которых они назначали министрами. С XVI в. монархии были неотделимы от дворянства — спустя двести лет они станут заложниками дворянства. * * * Несмотря на реальность существования слоя, главным образом городского, промежуточного между народом и дворянством, историка Ренессанса поражает очень широкая гамма доходов — решающее препятствие в установлении менталитета среднего класса. В Аугсбурге список 1498 г. из 143 крупных налогоплательщиков показывает, что человек, имя которого возглавляло список, был в двадцать раз богаче богатых из конца списка. В течение XVI в. это явление принимает новый оборот. Богачи становятся более богатыми, а бедняки — более бедными. Последние оказались жертвами повышения цен и непомерно тяжелой налоговой системы. Богачи разбогатели либо от расширения торговли и банковых дел, либо потому, что земельные владения давали им больший доход, либо благодаря тому и другому одновременно, так как наиболее осмотрительные «купцы» поспешили вложить свои капиталы в земли. Действительно, подъем цен на сельскохозяйственные продукты приносил вьподу именно крупным земельным собственникам, а не крестьянам, часто обремененным продуктовой рентой и драконовской арендной платой. С другой стороны, подорожание зерна, мяса и вина было важнее, чем рост цен на промышленное сырье (дерево, железо, материалы да текстильного производства) и изготовленные продукты. Эта деформация поставила в неблагоприятные условия мелкие предприятия. Наконец, заработная плата поднимается и целом менее быстро, чем цены. Хотя наши исследования данного вопроса были очень неполными, кажется, что в целом XVI в. нс избежал установленного правила, данные подтверждают, что наибольшее отставание связано именно с заработной платой. Отсюда проистекало общее снижение уровня жизни трудящихся в городе и в деревне, в то время как крупные коммерческие предприятия эпохи принадлежали привилегированным семействам, концентрирующим колоссальные состояния. После смерен Якоба Фуггера (1525) его капитал и капитал четырех его пле- мянников-партнеров представлял, за вычетом долгов, общую сумму в 1 млн 602 тыс. 319 рейнских флоринов. Л. Шик подсчитал, что такое состояние обеспечивало годовой доход приблизительно в 100 тыс. флоринов, если бы Фуггеры разместили свои деньги по нормальной процентной ставке. Это означало по 20 тыс. флоринов в год для каждого из пяти деловых людей, что превосходило более чем в 1300 раз ежегодную зарплату чернорабочего (приблизительно 15 флоринов) и более чем в 650 раз заработную плату квалифицированного рабочего (приблизительно 33 флорина). В Риме конца XVI в. можно обнаружить отклонения того же порядка. Алессандро Фарнезе, племянник Павла 111, ставший кардиналом в четырнадцать лет в 1534 г., к концу своей жизни (1589) располагал доходом приблизительно в 120 тыс. экю (3 528 кг чистого серебра). В то же время печник или сортировщик в римской пекарне зарабатывал 42 экю в год, не учитывая, правда, вознаграждения натурой. Давайте предположим, что эти работники заставили поднять заработную плату до 80 экю в год (это представляется максимальным), кардинал Фарнезе тогда располагал бы доходом в 1 500 раз большим, чем доход работника пекарни. Для Испании давайте заменим экю на овец. Контрасты между мелкими и крупными владельцами стад Месты столь же поразительны. Состояние дел 1561 г. показывает, что 67 % участников ассоциации составляли владельцы стад, в которых имелось менее 100 голов,а собственники,обладавшие стадами, в которых было больше тысячи голов, давали всего 11 % от общего числа. Итак, имела ли Места демократичный характер? Конечно, нет, поскольку монастырь в Эскориале был богат и владел 40 тыс. овец, дающих шерсть; монастырь Санта-Мария де Полар, неподалеку от Сеговии, владел 30 тыс. овец, герцог Инфантадо — 20 тыс. На самом деле могущество кастильской аристократии и испанских грандов возникает в XIV—XVI вв. в результате перераспределения земель в отвоеванной Андалусии, гражданских войн, которыми воспользовались те, кто поставил на Энрике Трастамар- ского против Педро Жестокого *, в результате успешной торгов ли шерстью и юридического признания права первородства. В конце XV в дон Энрике де Сотомайор имел владения площадью в 5 тыс. кв. км, а семейство Цунига, представители которого впоследствии стали графами Пласенсии, владело примерно половиной Эстремадуры. Старинные богачи и нувориши были жестоки по отношению к низам. Эта жестокость является, конечно, особенно заметной в пограничных областях Западной цивилизации — за Эльбой или в Америке. В 1490—1520 гг. польское дворянство при королевском участии закрепляет свое господство над крестьянами. Отныне крестьяне прикрепляются к земле, которую обязаны обрабатывать. В судебных учреждениях их представляют именно сеньоры, которые могут покупать имущество сельских общин. В то же самое время было постановлено, что дворяне пользуются правом беспошлинного провоза через таможни и льготами при сделках с казной. В России государи начиная с Ивана III создают служилое дворянство, первоначально это люди незнатного происхождения, занимавшие бюрократические должности, которые призваны держать в страхе старинную знать. А чтобы лучше держать в руках новых дворян, государи предоставляют им «черные» земли вместе с крестьянами, находящимися на них, и если раньше крестьяне были свободными, теперь становятся крепостными. Поскольку развивается монетарная экономика, то многие из поборов, ранее выплачивавшихся продуктами, тогда заменяются поборами денежными. Княжеские налоги становятся все более 49 тяжелыми, поэтому крестьяне почти повсеместно становятся должниками сеньоров. Они утрачивают свою свободу и из-за своей неплатежеспособности превращаются в холопов, если только не убегают на Восток, где земля еще была свободной. В Америке вновь прибывшие также нарезают себе большие владения. Кортес, некогда неимущий дворянин, становится маркизом дель Валле. В Куэрнаваке, в Мексике, он возводит дворец, устраивает великолепные сады, создает плантации индиго, сахарного тростника, шелковицы, пытается разводить овец-мерино- сов и шелковичных червей. В Мексике и Перу, как и в России, помещики присваивают земли сельских поселений. Hacendado1 в конце XVI—XVII в. — судья своих рабов, а также своих peons1, •мелкой сошки», индейцев, теоретически свободных, но фактически связанных с владельцем hacienda жесткой системой долгов и вынужденных по этой причине работать в его владениях. Эти примеры, конечно, крайность и отражают нечасто встречающиеся ситуации. Но они заставляют историка спросить себя, а протекали ли аналогичные процессы, пусть и не столь ярко, в самом центре Западной Европы? Итак, конечно же, в эпоху Возрождения в Западной Европе происходила «сеньориальная реакция»; нувориши, получавшие советы от своих управляющих, оказались более жадными до наживы, чем старое дворянство, и более жестокими по отношению к крестьянам. В римской сельской местности в 1560—1580 гг. можно неоднократно видеть, как свежеиспеченные собственники вступают в конфликт с сельскими общинами. Они отнимают у них право избирать своих представителей, конфискуют книгу уставов, захватывают земли, находившиеся в коллективном пользовании, занимают засеваемые земли под виноградники. Известны судебные процессы между новым сеньором и крестьянами. Обычно крестьяне проигрывают и покидают деревню. Выкуп земель испанским дворянством в XVI в., укрупнение земельных участков после 1560 г. в парижском регионе, почти повсеместное ухудшение условий аренды (в Пуату, Ломбардии, Hacendado (исп.) — землевладелец, помещик. (Примсч. ред.) Peon (peons, мн. ч.) (франц.) — пеон, батрак (в Южной Америке). (Примсч. ред.) во Франш-Конте), выравнивание феодальных рент — все эти факты, помимо недвусмысленного изгнания крестьян с земли в Италии, вдоль дорог Месты, как и в Англии, не оставляют сомнений в том, что положение крестьян на закате Возрождения ухудшается. ? * •к Было бы интересно составить список фактов, которые позволяют оценить, насколько расширилась пропасть между богатыми и бедными как в городе, так и в сельской местности. Этот процесс потребовал много времени. К концу XVI в. уже можно осмыслить ощутимые результаты долгой и, как правило, незаметной эволюции. Привычка перестраивать королевские и аристократические жилища вокруг внутренних дворов и мода на замки и виллы, предназначенные для развлечений, получила неожиданное последствие: государи и дворянство оказались отделены от народа. Возможностей встречи между первыми и вторым стало меньше. Конечно, «радостные и триумфальные въезды» государей во Фландрии, Франции или в Италии, карнавалы, свадьбы великих герцогов в Тоскане или королей из рода Валуа давали повод для общественных празднеств с украшением города, прогулками на улицах и сооружениями колесниц. Но темы, избиравшиеся художниками, которым все это поручалось, все больше и больше заимствовались из мифологии, и в силу этого их не понимало большинство. Поэтам и музыкантам, чтобы прославлять героев дня, приходилось постоянно обращаться к все более изысканной и утонченной эстетике. Что касается гобеленов в официальных учреждениях, которые напоминают нам о блеске и зрелищах двора династии Валуа, то они рассказывают нам о развлечениях: танцах в саду замка, праздниках на воде и т. д. — совершенно очевидно, что народ не принимал в них участия. В Риме можно проследить, как во второй половине XVI в. шло разделение между развлечениями бедных и богатых. В 1549 г. кардинал Дю Белле, для того чтобы отметить рождение второго сына Генриха П, распорядился организовать большое представление на площади Святых Апостолов, потому что, как рассказывал Рабле, который сопровождал кардинала, «она является самой красивой и просторной в Риме после площади Атона [площадь Навина!». Таким образом, многочисленные жители, высоко забиравшиеся в случае нужды на крыши, могли присутствовать при штурме копии замка, в котором наемники держали в заключении нимфу. Леваки смогли еще проникнуть, но, без сомнения, уже с некоторыми трудностями во двор Бельведера, построенного Браманте, во время большого турнира 1565 г. по случаю свадьбы Ортенсии Ьорромео. Однако позднее поединки происходили чаще всего перед избранной публикой. Тот, на котором присутствовал в Риме Монтень в 1581 г., проводился ночью для аристократических зрителей. В 1603 г. банкир Тиберио Чеули выдавал замуж свою дочь за представителя рода Орсини. По этому случаю один поединок был проведен перед его дворцом, «где присутствовало много кардиналов, послов и дам». Но римская толпа не была допущена на это зрелище; впрочем, улицы квартала были перекрыты. Знамение времени: гости, которые принимали участие в 1600 г. в пире и празднестве, которые были даны кардиналом Альдобрандини в честь вице-короля Неаполя, должны были показать при входе свой пригласительный билет (bolletino). Подобная эволюция не являлась исключительной и характерной только для Рима. В Нанси, когда в 1606 г. праздновалась свадьба Генриха Лотарингского с Маргаритой Гонзага, конечно, был торжественный въезд принцессы в город, главная улица которого была украшена портиками о двух этажах и помпезной триумфальной аркой. Но самые важные развлечения — игры сеньоров и балет — проходили так, что народ их видеть не мог. Только городская элита могла присутствовать на играх, что же до балета, то он оставался строго развлечением двора. Итак, развлечения дворян включали карнавал, так как для этого была построена «машина в виде триумфальной колесницы», расписанная и декорированная Белланжем на ней были изображения Купидона и двенадцати богинь. Везде в Европе, но в особенности во Франции начиная с правления Генриха 111, на аристократических празднествах танцы и театральные спектакли сменялись спортивными состязаниями и турнирами, развлечения Жак цс Беллаиж — известный лотарингский художник-оформитель, живописец н гравер. Точные даты жизни неизвестны, творчество относится к 1600— 1617 гг. (иногда относят к 1594—1638). Работал в Нанси при герцогском дворе. внутри помещений — развлечениями на открытом воздухе. Поэтому и с этой стороны утрачивалась возможность общения между дворами и народами. В Италии в конце XVI в. владение каретой, тем более несколькими, становится, как правило, внешним показателем богатства. Так же как внутренние дворы во дворцах, кареты (которые использовались практически только в городе, поскольку дороги были слишком плохими) способствовали изоляции богатых от бедных. Этот отход привилегированных слоев от повседневной жизни иногда получал потрясающие последствия. Такие города, как Рим и Венеция (два единственных итальянских города, в которых женского населения в количественном плане было меньше мужского), на всем протяжении эпохи Возрождения сталкивались с язвой проституции. Впоследствии папы в эпоху Тридентского церковного собора, а до них святые, такие как Игнатий де Лойола, усиливают в Риме борьбу с этим злом. Для этого увеличивали приданое для бедных девушек и пытались заключать куртизанок в особый квартал. Пий V попробовал даже изгнать их из города. В начале XVII в. их количество, разумеется, было не столь велико, как при Льве X и Клименте VII. Тем не менее переписи за 1599—1605 гг. указывают, что в Риме в те же времена насчитывалось приблизительно 17 проституток на 1000 женщин. Но для нас сейчас важно то, что все они происходили из самого низа социальной лестницы. В первой половине XVI в. Фьяметта, Империя, Туллия Арагонская и Изабелла де Луна приглашались за стол в дома аристократии. Эта практика прекратилась после 1560 г., и во второй половине XVI в. нам не известно ни одного имени знаменитой куртизанки. Кроме того, проституткам было запрещено ездить в каретах. Таким образом, к концу эпохи Возрождения исчезает категория «честных куртизанок», так называли удачливых куртизанок, которые раньше противопоставлялись «куртизанкам неосторожным», тем, кто обитал в каморках за лавкой. Растущая изоляция дворянства сопровождалась показным отказом от порока, к которому терпимо относился простой народ и который пытались локализовать в определенной части города. Попытка отвести особый квартал для женщин легкого поведения представляет собой случай крайней сегрегации, однако она в эпоху, когда евреев размещали в гетто, указывает на то, что образ мысли эпохи все более связывает моральные, религиозные и социальные различия с пространственными категориями. I !деальный двухэтажный город, изобретенный Леонардо, демонстрирует подобный подход. Согласно этому проекту, «на верхних улицах не должны двигаться ни телеги, ни другие подобные повозки: экипажи могут использоваться только лицами знатного происхождения. На нижних улицах могут ездить тележки и другие повозки, предназначенные для употребления и удобства народа». В итоге для богатых — воздух, свет, покой, бедным отводился нижний уровень и шум. И будет ли парадоксальным утверждать, что план Леонардо спустя век был реализован, хотя и частично? В конце XVI в. папы стремились развивать в Риме квартал Монти, между Санта-Мария Маджоре и современной piazza di Spagnaпотому что он находился на более высоком уровне и был более здоровым, чем Марсово поле, которое уже было перенаселено и которому угрожали наводнения. Но именно аристократия по преимуществу переселилась на возвышенное место по примеру римских пап, которые превратили Квириналь- ский дворец в излюбленное место пребывания. Так зарождались кварталы, где находились резиденции знати. В Париже в эпоху Возрождения богатые люди не селились на холмах; они заселяли пригороды Сен-Жермен и Сент-Оноре, которые располагались вблизи королевских дворцов, и создавали в столице зоны проживания для своего круга. Такое отношение подразумевает презрение к ручному труду — презрение, которое, разумеется, усиливается в эпоху Ренессанса, и его разделял Ронсар. Клод де Рюби из Лиона называет «гнусными и бесчестными» мясников, сапожников, портных и даже печатников и ювелиров. Бернар Палисси извиняется за свою «незначительность и низкое положение». Почти повсеместно, как и во Франции в XVI в., можно видеть стремление исключать, избегать соседства и отстранять от муниципальных должностей «людей, занимающихся ремесленным трудом, и низкого происхождения». Так, в Альби, на юге Франции, начиная с 1607 г. ни один «ремесленник или работник из механических мастерских Piazza di Spagna (uni.) — площадь Испанки. [не может] быть избран». В эту эпоху простонародью и трудящимся предписывалось ношение скромной одежды, что также имело целью поставить их на определенное место. В Париже в 1569 г. булочникам запрещалось носить «плащи, шляпы и о-де- шосс50, за исключением воскресенья и другие праздников, но и в эти дни им только позволено носить шляпы, шоссы и плащи серого или белого сукна, но не другого цвета». Совершенно очевидно, что роскошь костюма и влияние моды (она зародилась в Европе в XIV в.) внесли свой вклад в то, что расстояние между богатыми и бедными увеличилось. Проповедники обещали отпущение грехов тем, кто на улице позорил женщин, носивших экстравагантный головной убор; они протестовали против «бесчестности шоссов», а также против «обнаженной груди»; они организовывали, как Савонарола во Флоренции, «костры мирской суеты». Везде правительства издают законы об излишествах, пытаются ограничивать ношение мехов, запрещают обувь с пулэнами и шлейфы, позже пытаются регламентировать злоупотребления при использовании галунов и вышивок золотой и серебряной нитью. Конечно, в конце XVI в. под тройным влиянием Испании, католической реформы и кальвинистской суровости черный цвет торжествует над всеми цветами, а требования к женской одежде становятся более жесткими. Но дорогие тяжелые ткани, используемые в костюме, перегруженность драгоценностями компенсировали недостаточную элегантность. Более чем прежде костюм привилегированных сословий контрастировал с одеждой людей из простонародья. В эпоху санкюлотов одежда станет определять различия в социальном плане, и не только качество тканей, но и само платье. * * * Решающий момент в истории костюма относится к середине XIV в., когда мужчины расстаются (за исключением положенными по принадлежности к некоторым профессиям — духовенство, магистратура и т. д.) с длинными и широкими одеяниями, которые до тех пор полагались и мужчинам и женщинам. С этого времени мужская и женская одежда развивалась по-разному. Но как в том, так и в другом случае костюм становится прилегающим, обычно с разрезами, частично или целиком, а поэтому застегивается на пуговицы или шнуруется. Это было отличием от старых форм одежды, сохранявшихся тысячелетия. В эпоху Возрождения изменения в моде и роскошь отделки характеризовали мужской костюм в той же степени (и даже больше), чем женский. И именно этим объясняется тот факт, что куртизанки иногда одевались в мужской костюм. Мужской костюм включал пурпуэи >, который обрисовывал грудь и талию, облегающие шоссы, которые вскоре стали подниматься до пояса и были снабжены гульфиком, брэ были тогда, в XVI в., полотняной нижней одеждой. В 1440 г. появился paletot, плащ с капюшоном той же длины, что и пурпуэн. Кабан одежда, производная от кафтана и привезенная с Востока в Венецию, — также распространился в Европе. Двубортное одеяние с длинными рукавами, он стал первой одеждой, которую надевали в западной цивилизации, от него происходит пальто. Женский костюм был крайне разнообразен благодаря корсажам, блузкам, шемизеткам, воротничкам. Коттапревращается в нижнее платье, часто более длинное, чем верхнее, и другого цвета. Мужчины и женщины в XVI в. носили кружева, а вскоре шелковые чулки. Множество новых элементов возбуждали фантазию. При дворах забота о моде становится чем-то более важным, чем просто приятное времяпрепровождение, устанавливаются правила игры. Одевание внезапно приобретает неслыханное значение и считается одним из важнейших занятий государей и дворян. Отныне социальные предрассудки и государственный интерес находят выражение, прежде всего, в костюме. По свидетельству Ж. Буше, Пурпуэн — первоначально в Средние века стеганная на вате одежда, надевавшаяся под доспехи, с 1340 г. становится верхней светской одеждой. В течение XIV—XVI вв. сохранял отличительный крой — облегающий грудь отрезной лиф и баску, Кабан — широкая верхняя одежда XIV—XV) вв. с рука вами, мог носиться с поясом и без пояса. Котта — средневековая одежда, до XII в. соответствовала блузе. Женская мига соответствовала платью, до XIV и. была цельнокроеной и могла иметь откидные рукава. С XIV в. поверх коттм надевали сюрко. Филипп Смелый в 1389 г. по случаю торжественного въезда в Париж Изабеллы Баварской «последовательно переодевался четы ре раза и сменил четыре одеяния из бархата, расшитого золотыми листьями и драгоценными камнями. Одно из них (яркий, пунцового цвета жакет) было расшито жемчугом и на нем было изображено сорок ягнят и лебедей. Другой наряд был зеленого цвета, и его рукава также были вышиты жемчугом, на них были изображены боярышник и барашки». В ту же эпоху Валентина Висконти привезла во Францию приданое, в которое входили ткани, расшитые жемчужинами, они были украшены вышивкой с изображением птиц, цветов, плодов и эмблем. Разные страны по очереди влияли на моду. В XV в. бургундский двор, где роскошь в одежде герцогов была одним из способов претендовать на то, чтобы достичь королевского достоинства, имел пристрастие к невероятным головным уборам, драгоценным тканям, изобилию драгоценностей. Из Италии в Европу пришли и вошли в моду кружева, шелковые ткани: Дамаск, парча, бархат, тафта — и мода на квадратные вырезы; гульфики, прорези на рукавах и разрезы — швейцарского и германского происхождения. Испания в эпоху своего величия заставила зажиточные круги Европы принять черный цвет как господствующий в одежде, изменила женский силуэт, заставив отказаться от гибких линий в пользу прямых форм. Этого результата достигали с помощью кор — высокого жесткого корсажа, который удлинял талию, делал плоской грудь, и вертюгадена — нижней юбки, туго натянутой, как колокол, на придававшие форму обручи. Очень показательная деталь: вертюгаден никогда не носили женщины из простонародья. И роскошь в одежде, и отныне частые изменения в костюме следовали за развитием западной цивилизации. Мода становится одним из удовольствий для тех, у кого имелся досуг и деньги и кто теперь вел образ жизни менее мужицкий и менее военизированный, чем прежде. Но изысканность часто оборачивалась эксцентричностью, даже непристойностью, скажем, когда носили огромные гульфики. В XV в. женские головные уборы с рогами, «невероятно высокие и широкие, укладывающиеся с каждой стороны огромными ушами» вызывали громы и молнии, которые металл проповедники, протестовавшие против этих трюфелей», «набитых волосами покойников, которые, быть может, пребывают в аду». Народ насмехался над «энненами»51, само понятие, возможно, имеет историческое происхождение, обозначающее головные уборы «острые, как колокольни, с которых свисают флагами длинные вуали». Пурпуэны XVI в. украшались прорезями, которые позволяли видеть шелковую подкладку или рубашку; шоссы также часто были с прорезями, да еще и a par tie, г. с. каждая штанина была другого цвета и по-другому украшена. Генрих III и его любимчики носили муфты и серьги. Фреза2, помнившаяся к 1557 г., первоначально была маленьким рюшем, обрамляющим корсаж в форме чаши. Она становится выше и объемнее, и в конце столетия ее надо было поддерживать каркасом из проволоки. В эпоху царствования Елизаветы, у которой, как рассказывают, имелось 6 тыс. платьев и 80 париков, одежда приобретает такое значение, что на портретах ее изображение становится более важным, чем изображение лица королевы. Любовь к роскошной одежде оказалась заразительной, и дворянство, используя эту страсть, привлекало к себе всех, кто мог лелеять надежду хоть когда-нибудь войти в высшее сословие, буржуа стыдился принадлежности к своей среде и заигрывал с дворянами в надежде, что станет дворянином, поэтому менталитет буржуазии формировался с трудом — «великие выходят за всякие пределы, а лица из средних слоев пытаются им подражать». Это подражательство поражало всех наблюдателей эпохи заката Возрождения. Посол герцога Урбияского, описывая своему повели гелю повседневную римскую жизнь, отмечал: «Даже купцы здесь одевают своих жен, как дам, принадлежащих к знати, и позволяют себе все удовольствия, сколько бы они ни стоили». Монкретьен в 1615 г. утверждал преувеличивая: «Невозможно провести различие по внешнему облику. Лавочник одевается так же, как дворянин». По правде говоря, в обоих случаях речь шла, несомненно, не о всяком купце. Аристократия уже стремилась выделиться внутри корпораций: дополнительное свидетельство всеобщей тенденции данной эпохи — отделить мир богатых Экнсн — высокий конусообразный головной убор с длинной прозрачной вуалью, прикрепленной к нему. Распространился прн бургундском дворе. Фреза — круглый, белый, туго накрахмаленный воротник, заимствованный французами у испанцев. (дворяне и возможные кандидаты на то, чтобы получить дворянство) от мира тех, кто работает своими руками. В Париже шесть лучших ремесленных цехов — продавцы галантереи, суконщики, торговцы пряностями, ювелиры, менялы и меховщики — с кон ца XVI в. предпочитали держаться «вне сословия». Они никогда «не смешивались, как они утверждали, с ремесленными цехами и ремеслами, и благодаря этому торговля по своим масштабам и богатству, которое она приносила, поистине заслуживала подобного отличия». Было бы интересно знать, изменялись ли в эпоху Возрождения привилегии богатства и другие привилегии больше, чем прежде, по физическим параметрам. Если Западная Европа и потребляла больше мяса с середины XIV в., если мужланы, изображенные на картинах Брейгеля в сценах кермессы', и кажутся нам обжорами, повторявшиеся крестьянские восстания, частые голодные годы, повышенная смертность среди простого народа достаточно ясно указывают на то, что в конце XVI в. массы еще оставались полуголодными. Простонародье иногда устраивало большие пирушки, без сомнения очень продолжительные, которые только подтверждали их необычность на фоне постоянной воздержанности в еде. Иконографические документы показывают, что в мире богатых облик человека — в особенности силуэт женщины — с середины XV — начала XVII в. становится все более дородным. Когда Ренессанс завершался, Запад отказался от идеала утонченной красоты, которая была присуща Яну ван Эйку, ван дер Вейдену, Фуке и итальянским художникам Кватроченто. На смену хрупким вытянутым силуэтам Венер Боттичелли и Кранаха приходит массивная, граничащая с ожирением нагота обнаженных фигур Рубенса. Переход этот был осуществлен Тицианом, который в своих чувственных картинах с удовольствием писал полное тело. Конечно, маньеризм на время ввел в моду изломанные линии и жесты и чрезмерную удлиненность фигур. 1 Но преувеличенная пышность форм становится очевидной, и результат, вероятно, отчасти был обязан контрасту с действительностью. Новый женский силуэт, кажется, был определен в 11талии, где мужчины все более ценили в женщинах «пышность тела». Монтень говорил: «Они предпочитают крупных и тяжеловесных женщин». При том что все более частое пользование каре- I ами, более тяжелая пища, разумеется, сыграли свою роль в этом ухудшении форм тела. Чревоугодие было, в частности, итальянским пороком. Им славилась Екатерина Медичи. На пиру в 1575 г. «она объелась,— свидетельствует Пьер де л’Этуаль. — Рассказывали, что это произошло оттого, что она слишком много съела донышек артишоков, петушиных гребешков и потрошков, которыми она очень любила лакомиться». Рацион по-прежнему характеризовался чрезвычайным изобилием мяса, главным образом домашней птицы и дичи: ужин, предложенный Пантагрюэлю в четвертой части книги Рабле, представляет собой не столь фантастическую карикатуру, в которую мы не могли бы поверить. Только в XVII в., когда Европа становилась «французской», кухня начинает меньше ориентироваться на количество и становится более изысканной. В эпоху Возрождения еда не только была обильной, но блюда оказывались мало совместимыми друг с другом из-за излишнего употребления пряностей и слишком сладкой. Тем не менее благодаря бургундскому двору и Италии кулинария начиная с XV в. становится искусством, значимость которого быстро поняли печатники, так как они опубликовали в 1540 г. во Франции книгу «Цветок всякой кухни» Г1. Виду и в 1542 г. «Превосходнейшую кулинарную книгу»1. Она была переиздана в 1570 г. под названием «Великий повар всякой кухни». Монтень весело смеялся, рассказывая о своей встрече с бывшим метрдотелем кардинала Караффы. «Я попросил его рассказать мне 0 должности, которую он отправляет. Он произнес целую речь об этой науке ублаготворения глотки со степенностью и важностью ученого, словно толковал мне какой-нибудь существенный богословский тезис. Он разъяснял мне разницу в аппетитах: Подробно ой истории французской кулинарии (и не только французской) как культурном феномене и о старинных кулинарных книгах см.: Ревель Ж.-Ф. Кухня и культура: Литературная история гастрономических вкусов от Антично- 1 ти до наших дней. Екатеринбург: У-Фактория, 2004. (Примеч. реЗ.) какой у человека бывает натощак, какой после второго и какой после третьего блюда; изложил средства, которыми его можно или просто удовлетворить или возбудить и обострить; дал обстоя тельное описание соусов, сперва общее, а затем частное, остановившись на качестве отдельных составных частей и на действии, которое они производят; рассказал о различии салатов в зависимости от времени года: какие из них надо подогревать, какие любят, чтобы их подавали холодными. Каким способом их убирать и украшать, чтобы они были еще и приятны на вид. После этого он распространился о порядке подачи кушаний на стол, высказав много прекрасных и важных соображений... И все это в великолепных и пышных выражениях, таких, какие употребляют, говоря об управлении какой-нибудь империей» (Опыты, I, LI)1. Наиболее известным итальянским поваром XVI в. был Бартоломео Скаппи, который служил некоторым папам и опубликовал в 1570 г. в Венеции сочинение, которое является лучшим документом о кулинарном искусстве эпохи Возрождения. Как и метрдотель, с которым беседовал Монтень, Скаппи высоко оценивал свою профессию: «Осмотрительный повар, — писал он, — который достиг вершины своего мастерства, который желает начать, продолжить и завершить свое дело с честью, должен подражать архитектору, который, после того как составил свой план, создает фундамент и на этом прочном основании возводит чудеса своего гения». Согласно Скаппи, идеальный прием пищи включал четыре перемены: первая состояла из засахаренных фруктов, две следующих включали мясо и домашнюю птицу, чередующи еся со сладкими блюдами. До десерта убирали скатерть и предлагали гостям надушенную воду, чтобы они вымыли себе руки; после чего на стол ставили сладкие и ароматные блюда, взбитые с сахаром желтки и сиропы. Изобилию кушаний на столе привилегированных слоев противостоял в эпоху Ласарильо из Тормеса голод нищих, коли чество которых роспо ежедневно. Симптоматично, что главной темой в первом романе в стиле пикаро (1550) становится голод: голод обнищавшего дворянина, который отказывается работать из-за страха утратить права дворянства, голод его слуги, который, Монтень М. Опыты / Пер. А.С. Бобовича. М., 1958. Т. 1. С. 374. прежде чем перейти на службу к hidalgo, украл хлеб, который его прежний хозяин, священник, тщательно прятал в сундуке (area). II XVI в. города, разрастаясь, принимали поток крестьян, которые были изгнаны из сельской местности владельцами стад, лицами, расширяющими земельные владения, и демографическим подъемом. В эпоху Возрождения более развивалась торговля, чем промышленность. Поэтому в городах безработных становилось все больше, а проблема нищенства обострялась и сохранялась в течение нескольких веков. В 1534 г. в Руане захотели пересчитать своих безработных. Согласно неопубликованному исследованию /I. Руссо, в городе насчитывалось 7 тыс. «беспомощных», 297 нищих и 225 детей нищих — это составляло приблизительно 15 % населения города. В 1591 г. в больнице Понте Систо в Риме находилось 1034 более или менее тяжело больных бедняков. Действительно, папы в конце XVI в. стремились поместить в богоугодные заведения всех немощных нищих своей столицы и изгнать остальных. Они потерпели в этом поражение, как впоследствии и Людовик XIV. В 1613 г. хромым, слепым и калекам Рима было разрешено объединяться в корпорацию! Чтобы иметь право просить милостыню, отныне полагалось принадлежать к этому «цеху» и выплачивать месячный взнос. В Париже в 1535 г. была создана «Большая богадельня» — учреждение, которое должно было заниматься помощью на долгу и существовало на поборы с жителей. В елизаветинской Англии, где роспуск монастырей и других церковных учреждений привел к краху множество ремесленников, поставил вне общества нуждающихся, обсуждались poor laws' (1563—1601) и были созданы workhouses2. Любое лицо, имевшее доход меньше 40 шиллингов, было обязано жить ремеслом, которому было обучено, и не могло покидать свой приход без свидетельства. При втором рецидиве бродяги карались смертью. Производственное ученичество было регламентировано, и мировые судьи определяли зарплату. Законодательство возводило в принцип необходимость оказания помощи нуждающимся и вменяло в обязанность работать тем, кто был физически способен на это. Для безработных Законы о бедных (ян?л.). Работные дома (англ.). открыли workhouses, которые были настоящими тюрьмами. Увеличение нищих в городах, бандитизм в сельской местности в Испании и Италии, poor laws — свидетельства одной и той же драмы, все более прогрессировавшей бедности бедняков, кото рую пытались временно облегчить, организуя общественную помощь. Понятно, почему в подобном контексте католическая реформация будет сопровождаться возобновлением благотвори тельности. Всем богатым людям вменялось в моральное обяза тельство быть щедрыми по отношению к благотворительным учреждениям, число которых росло. Если богатые и правительства мало вкладывают (или не вкладывают вообще) в промышленность, милосердие становится социальной необходимостью. Таким образом, хотя в XIV—XVII вв. средние слои населения и значительно возрастали количественно, они не прида вали культуре Возрождения ее доминантную ноту (она была аристократической), настолько блеск двора и жизни знати контрастировал с повседневной жизнью общества и нищетой пролетариев. Искусство и литература отразили это ухудшение социальных различий. Конечно, книга Рабле и все творчество Шекспира свидетельствуют о слиянии разных культур — культуры дворянской и народного творчества. Правда и то, что commedia dell'arte, зародившаяся в XVI в., находила детали и повседневности Венеции, Болоньи, Милана, Рима и Неаполя и оттуда же заимствовала своих персонажей. Но странствующие труппы, имевшие успех, переезжая из города в город, приобретают привычку давать два представления: одни спектакли давались во дворцах, другие — на площадях. В середине XVI в. в Париже, как и в Риме, прекратили разыгрывать «страсти» и мистерии. Фаблио, соти ', моралите и фроттола отходят на второй план. Почетное место отводится сонету, мадригалу, мифологическим празднествам, фальшивым пасторалям, эпопеям, трагедиям, задрапированным на античный манер, героями их могли стать только великие люди. Человек из народа и сам буржуа надолго становятся исключительно комическими пер сонажами. Очень показательный факт: Сервантес, сын бедного врача, считал красоту одной из привилегий дворянства. Если Соти — средневековая сатирическая пьеса. •?Мадридская цыганка» из «Назидательных новелл» восхитительно играет на тамбурине и если кажется, что «горсть жемчужин рассыпают руки», «дождь цветов роняет нежный рот» >, то это именно потому, что в действительности героиня оказывается благородного происхождения. То же самое можно увидеть и в «Высокородной судомойке»: «для подобной жемчужины постоялый двор — оправа чересчур недостойная»2. В действительности это столь прекрасное и столь чистое создание является герцогиней, о чем сама девушка не имеет представления5. Пср. М. Лозинского. ‘ Пер. Б. Кржевского. Ошибка автора. Констанса. героиня новеллы Сервантеса, нс является герцогиней, о происхождении ее матери сказано только то, что она «очень родовита». Коррехидор (цитата из речи которого приведена Делюмо) выражает только пожелание, что ее следовало бы титуловать высокороднейшей герцогиней, а не 1 удомойкой.
<< | >>
Источник: Эльфонд И.. Цивилизация Возрождения. 2006

Еще по теме Глава 9 СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ, БЕДНЫЕ И БОГАТЫЕ:

  1. Глава 12 Рождение либерального символа веры
  2. Глава 2м ivtr • /., „ СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В КРЕСТЬЯНСКОЙ ' ? И ПОМЕЩИЧЬЕЙ СРЕДЕ
  3. Лекция 4: Греция в архаический период и создание классического греческого полиса
  4. 8.5. Городское (полицейское) право
  5. Глава I СКОТ — СРЕДОТОЧИЕ ИНТЕРЕСОВ НУЭРА
  6. IIIЭкономика
  7. Классовая динамика в Англии, 1250-1450 гг.
  8. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ В АНГЛИИ И ВО ФРАНЦИИ
  9. Глава 5 Приобретения и потери Америки: захват технологий для «большого скачка»
  10. ЧТО ТАКОЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ КАПИТАЛИЗМ?
  11. Угрозы социальной безопасности
  12. КОММЕНТАРИЙ
  13. Угрозы (проблемы) информационного общества