>>

Выдвижение Запада

Если бы в книгах, посвященных истории, отменили два важнейших понятия (и при этом в равной степени неточных) «Средневековье» и «Возрождение», то наше понимание периода, который продолжался отправления Филиппа Красивого до Генриха IV, достигалось бы с большей легкостью.
Мы отделались бы от целой серии предрассудков одним ударом. И прежде всего, мы освободились бы от идеи, что времена тьмы от эпохи света отделены глубоким разломом. Созданное итальянскими гуманистами и воспроизведенное Вазари представление о Возрождении литературы и искусств благодаря вновь открытой Античности, безусловно, было плодотворным, поскольку обычно именно таковы все манифесты, которые на протяжении веков выдвигаются молодыми поколениями, готовящимися к завоеванию. Это понятие означало молодость, динамизм, желание обновления. В него входит и полагающаяся в таких случаях несправедливость, характерная для решительных деклараций подростков, которые порывают или верят в то, что порывают, со вкусами и интеллектуальными представлениями предшественников. Но сам термин «Возрождение», даже если его трактовать в узком понимании гуманистов, которые сами его применяли главным образом по отношению к литературе и изобразительному искусству, нам кажется сегодня недостаточным. Похоже, что при этом варварски отбрасывают и грубоватые и таинственные произведения романского искусства, и утонченные памятники готической эпохи. Во внимание не принимаются ни Данте, ни Вийон, ни фламандская живопись XV в. Прежде всего данное понятие, расширенное романтической историографией до размеров цивилизации, перестало соответствовать прежнему содержанию. И не утверждал ли уже столетие назад Буркхардт, который пренебрегал экономикой, что в значительной своей части Ренессанс не являлся Возрождением Античности? Итак, если придавать экономическим явлениям и техническим достижениям то значение, которое им придается теперь, то мнение Бурк- хардта в самом деле становится еще более близким к истине.
Возвращение к Античности ничего не значило ни для изобретения механических часов и книгопечатания, ни для усовершенствования артиллерии, ни для введения двойной бухгалтерии или векселя на предъявителя, ни в организации банковских ярмарок. У слов тем не менее долгая жизнь. Они навязываются нам помимо нашего желания. Каким термином заменить понятие «Возрождение»? Каким другим словом определить эту великую эволюцию, которая привела наших предков к большой науке, значительным знаниям, утверждению власти над природой, большей любви к прекрасному? Я сохранил, таким образом, во всей этой книге термин, освященный традицией, потому что лучшего просто не существует. Но при этом подразумевается, что слово «Возрождение» не может уже больше сохранить свой первоначальный смысл. В рамках всеобщей истории он означает и может означать только подъем Западной Европы в тот период, когда европейская цивилизация окончательно опередила другие цивилизации, существовавшие параллельно. В эпоху первых Крестовых походов культура и технические достижения арабов и китайцев не уступали западным, и кое в чем эти народы превосходили европейцев. В начале XVII в. ситуация изменилась. Моя задача состояла в том, чтобы осмыслить, почему и как именно происходил подъем Западной Европы, когда в ней складывалась столь высочайшая цивилизация, впоследствии оказавшая влияние на весь мир. Сколько историков писали о Возрождении, столько же было и различных пространств, в границах которых они помещали Возрождение. В моем понимании проблемы периодизации (один из кошмаров историографии, когда она занимается промежуточной эпохой, которая отделяет феодальный период от века Декарта) утрачивали свою остроту. Я высказался за «долгую историю», не пытаясь устанавливать искусственные разрывы. Все то, что было элементом прогресса, начинало фигурировать в грандиозном пространстве, простирающемся от Британии до Московии с конца XIII в. до начала XVII в. Напротив, так как любое историческое моделирование требует отклонения и умолчания, я чаще всего оставлял в стороне обременяющие факторы, связанные со стагнацией, которые имелись в наличии, несмотря на то что цивилизация изобиловала новшествами.
Когда общие рамки исследования уточняются подобным образом, то становится очевидным, что образ Возрождения, который предлагается в этой книге, не может определяться только историей искусства, как и не может быть связан исключительно с Италией. Основные акценты делаются на динамизме всей Европы. Живописная наука Яна ван Эйка и миниатюры короля Рене, изобретение доменной печи и появление каравеллы, пророческие предвидения Николая Кузанского и миролюбивые устремления Эразма — все это, как мне кажется, характеризует подъем Запада в той же степени, что и исследования перспективы Пьеро делла Франчески или Леонардо. И тем не менее остается истинным и то, что именно Италия благодаря своим гуманистам, своим художникам, своим деловым людям, своим инженерам и своим математикам была самой передовой страной, и именно она внесла главный вклад в грандиозный европейский взлет. Динамизм, проявленный западным миром после 1000 г., приводит историка в замешательство. В исследуемый нами период важность сельскохозяйственных структур и методов, консерватизм корпораций, «склероз» схоластических традиций не сумели создать противовес движущим силам, могущество которых проявилось с новой энергией. Откуда взялась эта энергия? Заветы греко-римской цивилизации, плодотворный вклад христианства, умеренный климат, богатые почвы — все эти факторы, без сомнения, наравне с множеством других благоприятствовали людям, заселившим Запад евразийского материка. Однако людям выпало здесь немало испытаний, одни имели естественный характер, такие как «черная смерть» (эпидемия чумы), другие были определены политическим, экономическим или религиозным соперничеством. Бедствия обрушивались на Европу в 1320—1450 гг.: неурожаи, эпидемии, войны, резкое повышение » м» |мн«и | и, i оь|М1Цсмис производства драгоценных металлов, tiiinu'i мин турок; исс .чти вызовы были встречены мужественно н удачливо разрешены. История Возрождения представляет собой историю этого вызова и этого быстрого ответа. Главные составляющие ответа Запада на трудности любого характера, которые накапливались в процессе его развития, были следующими: ставится под сомнение религиозная средневековая мысль, наблюдается демографический подъем, технические достижения, развиваются морские путешествия, появляется новая эстетика, переосмысляется и омолаживается христианство.
«Вызов — быстрый ответ» — здесь можно воспользоваться терминологией А. Тойнби, и я думаю, что она прекрасно соответствует феномену Возрождения. Но я не буду следовать в дальнейшем за великим английским историком. Если взглянуть с высоты на историю человечества в целом и более узко на историю человечества, жившего в Западной Европе, то она менее всего представляется как последовательное чередование роста и распада, скорее ее можно трактовать как движение вперед, прерывающееся, несомненно, остановками и даже периодами регресса, которые, однако, были временными. Конечно, отдельные группы человечества терпели поражение в локальных рамках, но человечество, взятое глобально, не прекращало идти по пути прогресса от века к веку, в том числе в периоды, когда обстоятельства складывались неудачно. А потому, не пренебрегая исследованием конъюнктуры во времена Возрождения, я главным образом обращал внимание на изменения в материальных и интеллектуальных структурах, которые и позволили европейской цивилизации между XIII и XVII вв. продвинуться на путях своей уникальной судьбы. Попытка определить точно свою дорогу не означает, что она всегда будет легкой, как и то, что она может оказаться не единственной. Поскольку в задачу историка входит скорее осмысление, чем вынесение приговора, я и не пытался определить, следует ли предпочитать период Возрождения «веку соборов» или подчеркивать его исключительность по отношению к «великому веку». К чему это странное и столь частое присвоение ярлыков? Таким образом, я не стану представлять Возрождение так, словно в нем все было успешно и прекрасно. Самая элементарная обязанность — внести ясность, например, признать, что XV и XVI вв. стали свидетелями распространения мракобесия — мракобесия алхимиков, астрологов, колдовства и охоты на ведьм. Считалось, что для этого времени было характерно выдвижение на передний план определенного типа людей (например, кондотьеры) и чувств, таких как желание мести, которые у нас долго рассматривались как характерные черты Возрождения, в то время как на самом деле все это существовало и в прошедшие времена и было унаследовано от них.
Время ненависти, беспощадной борьбы, безумных процессов, эпоха Синей Бороды и Торк- всмады, массовых убийств в Америке и аутодафе поражает историка XX столетия, кроме того, и социальной жестокостью. В эту эпоху не только успешно начинается депортация чернокожих в Новый Свет. В самой Европе расширяется пропасть между привилегированными сословиями и бедняками. Богатые становятся еще более богатыми, а бедняки оказываются еще более бедными. Не слишком ли мы настаиваем на подъеме буржуазии в эпоху Жака Кера, Медичи и Фуггера? Действительность была сложнее, так как нувориши спешили войти в сословие дворянства; таким образом, в него вливалась свежая кровь, оно становилось все напыщеннее. Конечно, дворянство становится все более и более покорным по отношению к государю. Тем не менее оно оставалось господствующим классом. И обращаясь к культуре (явление, важность которого все еще достаточно не подчеркнута), оно навязало западной цивилизации свою эстетику и аристократические вкусы наряду с презрением к ручному труду. Редко в какой период истории наилучшее соседствовало с самым скверным, как это было во времена Савонаролы и Бор- джиа, святого Игнатия и Аретино. И поэтому Возрождение представляется океаном противоречий, оркестром, в котором иногда звучала нестройная музыка различных устремлений, сосуществовали, сложно сочетаясь, воля к власти и наука, находившаяся еще на стадии зарождения, жажда красоты и нездоровая ск юнность к ужасному, смесь простоты и вычурности, чистоты и чувственности, милосердия и ненависти. Я отказался таким образом искажать Ренессанс и видеть в нем, подобно X. Гайдну, только антинаучный дух или же, напротив, как Э. Баттисти, исключительно дтыч миг к рационализму. В Возрождении присутствовало и то и другое. В этом-то и заключается его неопределенный характер, его сложность и его неисчерпаемое богатство. Таким образом, придавая числу (и следуя в этом за пифагорейцами) почти мифический и религиозный характер, Возрождение тем не менее по этой косвенной дороге пришло к идее количества и плодотворному для науки представлению о том, что математика создает ткань Вселенной.
Возрождение любило окольные дороги. Поэтому обращение к древности до сих пор еще вводит в заблуждение сильные умы, которые намереваются судить эпоху Леонардо в зависимости от этого обращения и упрекают Возрождение за то, что оно задержалось в уже давно минувшем прошлом. Действительно, жадный интерес к источникам красоты, знания и религии был только стимулом для прогресса. Весело «ограбили храмы Афин и Рима», чтобы украсить храмы Франции, Испании или Англии. Микеланджело провозгласили величайшим художником всех времен уже в XVI в. Значение Аристотеля уничтожили, призвав на помощь Платона и Архимеда. Колумб обнаружил Антильские острова из-за ошибок в расчетах Птолемея. Лютер и Кальвин, веря, что восстанавливают раннехристианскую церковь, придали христианству новый облик. Возрождение, которое находило удовольствие в «эмблемах» и криптограммах, скрывало свое глубокое отличие и свое желание нового за этим иероглифом, который еще продолжает вводить в заблуждение — обманчивый образ возвращения к прошлому. Через противоречия, сложными дорогами, мечтая о мифологическом рае или о недосягаемых утопиях, Возрождение осуществило необычайный скачок вперед. Никогда никакая цивилизация не отводила подобное место живописи и музыке, не возносила к небу столь высокие купола, не поднимала до такого высокого литературного уровня столько государственных языков, появившихся на таком маленьком пространстве. Никогда в прошлом человечества не было совершено столько изобретений за столь короткий промежуток времени. Ведь Возрождение оказалось, в частности, и техническим достижением; оно предоставило человеку Запада больше возможностей для фактического господства в мире, который становился лучше изученным. Возрождение научило его пересекать океаны, изготовлять чугун, пользоваться огнестрельным оружием, отмечать время с помощью механизма, печатать книги, повседневно использовать вексель на предъявителя и морское страхование. Одновременно с материальными достижениями были совершены и духовные: Возрождение начинает процесс освобождения личности, выделяя ее из средневековой анонимности и извлекая из общественных ограничений. Буркхардт гениальным образом уловил эту характеристику изучаемой им эпохи. Все дальнейшие исследователи могут только следовать за ним на этом пути, лишь подчеркивая, насколько было болезненным рождение современного человека, которое сопровождалось ощущением одиночества и своей незначительности. Современники Лютера и Дю Белле обнаружили, что они грешники и хрупкие существа, которым угрожают дьявол и звезды. Отсюда-то и возникала меланхолия Ренессанса. И возможно, не было бы ошибкой — при условии, если не принимать решения предвзято, — определять учение об оправдании верой как «романтическое утешение». Но говорить об «открытии человека» — сказать слишком мало. Недавняя историография доказала, что Ренессанс также открыл для Европы детство, семью в узком смысле слова, брак и супругу. Западная цивилизация становится именно тогда в меньшей степени антифеминистской, менее враждебной к любви у семейного очага, более чувствительной к хрупкости и деликатности ребенка. Христианство тогда столкнулось лицом к лицу с новым и сложным мышлением, созданным из страха перед проклятием, из-за потребности в личной набожности и стремления к светской культуре и желания интегрировать жизнь и красоту в религию. Религиозный анархизм XIV—XV столетия, конечно, привел не только к разрыву, но и к обновлению: христианство стало более структурированым, более открытым для повседневности, более пригодным для мирян, более податливым в отношении красоты тела и мира. Возрождение, конечно же, было склонным к чувственности; оно иногда высказывалось, в особенности в Падуе, за материалистическую философию. Но его язычество, более заметное, чем реальное, обмануло те умы, что разыскивали главным образом анекдоты и скандалы. Возрождение было ж /н и/irito красотой тела, оно сумело возвратить ему его законное место м искусстве и в жизни. Но оно тем не менее не стремнина, порывать с христианством. Большая часть художников изображала с равной убедительностью и библейские сцены, и обнаженную натуру в мифологических сюжетах. И когда они занимались этим, у них не было ощущения, что они вступают в противоречие с самими собой. Завет Лоренцо Валлы был услышан — христианство больше не означало насильственного аскетизма. Секуляризация и гуманизация религии в XV—XVI вв. не приводили к искоренению христианства. Это уточнение вызывает другое, несколько иного порядка. Оба проистекают из того же желания глубоко исследовать период, который главным образом ошеломляет своей живописностью, своими празднествами и своими излишествами. Но здесь не встает вопрос о том, чтобы уступить более легкому подходу и изобразить такое Возрождение, где яд Борджиа, венецианские куртизанки, браки Генриха VIII и придворные балы Валуа еще раз заняли бы видное место. Напротив, основное внимание должны привлекать неисчислимые трансформации, которые обычно скрываются за иллюзиями, как это предлагается в каждую эпоху. Вслед за Джоном У. Нефом, я подчеркиваю подъем в количестве и, кроме того, подъем духа абстракции и организации в процессе медленного, но точного утверждения более склонного к эксперименту и более научного мышления. Избегая исхоженных тропинок, анекдотов и поверхностности, желая предложить новый синтез и приступить к новой интерпретации Возрождения, я тем не менее постоянно заботился о том, чтобы избежать парадоксов и формул, которые поражают, но не убеждают. Я пытался скорее доказывать, очищать и представлять читателю подтверждение документальными данными так широко, насколько это вообще возможно. Мне часто приходили на память слова Кальвина, когда я писал эту книгу. В конце жизни, бросив взгляд на свои сочинения, он произнес: «Я учился простоте». Я пытался поступить так, как он. Эти несколько страниц введения ставили своей целью создать связь и взаимопонимание между читателем и автором. Я должен был дать необходимые объяснения тому, кто будет читать мою книгу. Теперь же наступил момент, когда я должен спрятаться за моим сюжетом, тем не менее разъяснив читателю последовательный план. Первая часть книги посвящена расстановке главных фактов, относящихся к четырем сферам: политической, экономической, культурной и религиозной. Вторая часть представляет собой попытку проникнуть внутрь конкретных реалий повседневной жизни. Третья часть параллельна второй, но посвящена духовным осно- вам, и в ней проявилось стремление обнаружить мышление, отличное от мышления прошло- го, и уловить его в свете новых ощущений.
| >>
Источник: Эльфонд И.. Цивилизация Возрождения. 2006

Еще по теме Выдвижение Запада:

  1. ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ эволюции П. Н. МИЛЮКОВА
  2. Место идеологии во внешней политике
  3. Генезис политических партий и партийных систем
  4. ПЯТАЯ РЕСПУБЛИКА В 1970—1973 ГОДАХ
  5. § 3. МОДЕРНИЗАЦИОННЫЕ ПАРАДИГМЫ
  6. § 13. Демонтаж системы межнационального общежития
  7. Проблемы и приоритеты национальной безопасности Российской Федерации
  8. КОММЕНТАРИЙ
  9. ГЛАВА V
  10. ГЛАВА VII
  11. ГЛАВА