<<
>>

1. Вызревание предпосылок осознания единства первобытного человеческого коллектива

Возникновение половых производственных табу было крупнейшим сдвигом в процессе обуздания зоологического индивидуализма, в процессе становления человеческого общества. По мере того, как возникали и развивались половые производственные, а вслед за ними пищевые и иные табу.
социальное все больше брало верх над биологическим, все более прочными становились социальные узы. связывающие членов первобытного стада, все больше крепло единство первобытного человеческого коллектива. Сплоченность первобытного стада, прогрессируя, рано или поздно должна была достигнуть предела, за которым дальнейшее возрастание единства человеческого коллектива стало невозможным без осознания этого единства его членами. Сделав необходимым осознание единства первобытного стада его членами, развитие производственной деятельности сделало его и возможным. В процессе практической деятельности члены первобытного человеческого стада все в большей и большей степени убеждались в том, что все они, вместе взятые, составляют единое целое, что судьба каждого из них неразрывно связана с судьбой всех остальных членов стада, с судьбой коллектива в целом. Однако ставшее в результате развития производственной деятельности и необходимым, и возможным осознание единства первобытного стада формирующимися людьми не могло быть ни прямым, ни адекватным. Невозможно представить, чтобы пралюди смогли понять, что в коллектив их связывает производство, что их коллектив в своей основе является экономическим, производственным. Реально существующее экономическое в своей основе единство всех членов первобытного стада могло отразиться в головах формирующихся людей лишь в непрямой (опосредствованной) и неадекватной (иллюзорной) форме. В то же время осознание общности, существующей между членами первобытного коллектива, не могло носить абстрактной, отвлеченной формы. Первая форма осознания единства человеческого коллектива, таким образом, должна была одновременно носить наглядный, опосредствованный и иллюзорный характер.
Возникновение этой одновременно наглядной, иллюзорной и опосредствованной формы осознания единства человеческого коллектива было подготовлено всем ходом предшествовавшей практической деятельности пралюдей, в частности, развитием их охотничьей деятельности. Охота, как уже указывалось, и неоднократно, играла огромную роль в жизни формирующихся людей. Необходимым условием успешного развития охотничьей деятельности была выработка приемов, которые могли бы обеспечить удачный исход охоты. Вполне понятно, что такие приемы должны были вырабатываться в зависимости от специфики животных, на которых шла охота. Выработка их требовала знания особенностей поведения животных данного вида, их повадок и привычек. Чем глубже знали охотники все особенности животных данного вида, тем совершеннее были приемы охоты и тем успешнее был ее результат. В процессе своей практической деятельности пралюди все в большей степени осознавали, с одной стороны, то общее, что было присуще всем животным, принадлежащим к одному виду, с другой стороны, различие между отдельными видами животных. Результаты этой обобщающей познавательной" деятельности закреплялись в языке. На определенном этапе развития практической деятельности людей закономерно возникли названия как для важнейших видов животных, являвшихся объектами этой деятельности, так и для других классов предметов. „Как и всякое животное, — писал К.Маркс (Соч., т. 19, с.377—378), характеризуя первые этапы развития практической и познавательной деятельности людей, — они [люди.— Ю. С] начинают с того, чтобы есть, пить и т.д., т.е. не „стоять" в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства). Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов „удовлетворять потребности" людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери научаются и „теоретически" отличать внешние предметы, служащие удовлетворению их потребностей, от всех других предметов.
На известном уровне дальнейшего развития, после того как умножились и дальше развились тем временем потребности людей и виды деятельности, при помощи которых они удовлетворяются, люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира. Это неизбежно наступает, так как они находятся в процессе производства, т. е. в процессе присвоения этих предметов, постоянно в трудовой связи между собой и с этими предметами, и вскоре начинают также вести борьбу с другими людьми из-за этих предметов. Но это словесное наименование лишь выражает в виде представления то, что повторяющаяся деятельность превратила в опыт, а именно, что людям, уже живущим в определенной общественной связи (это—предположение, необходимо вытекающее из наличия речи), определенные внешние предметы служат для удовлетворения их потребностей... Итак: люди фактически начали с того, что присваивали себе предметы внешнего мира как средства для удовлетворения своих собственных потребностей и т.д. и т.д.; позднее они приходят к тому, что и словесно обозначают их как средства удовлетворения своих потребностей, — каковыми они уже служат для них в практическом опыте..." Выше уже отмечалось, что роль охоты в жизни пралюдей начала быстро возрастать с конца шелля и что с переходом от раннего ашеля к позднему она стала главным источником их существования. Указывалось также, что переход от раннего ашеля к позднему был переломом не только в развитии каменной индустрии, но и в формировании физического типа человека. Превращение протантропов в палеоантропов являлось крупным сдвигом в процессе формирования человека как производительной силы и как общественного существа, в процессе формирования морфологической организации человека, человеческого мышления и языка. В.В.Бунак (19516, с.44—50; 1951 в, с. 274—283), относящий появление начальных, зачаточных понятий к дошелльской эпохе, а более или менее оформленных общих понятий об основных видах деятельности как собиратель-ской, так и охотничьей—к шеллю—ашелю, связывает с переходом к палеоантропам возникновение довольно большого числа дифференцированных понятий, в том числе и о явлениях внешнего мира, непосредственно не доступных для практического воздействия на них человека.
Схема развития языка и мышления, предложенная В.В.Бунаком, носит гипотетический характер. Против нее может быть выдвинуто немало возражений. Однако независимо от согласия с ней приведенные выше данные дают достаточные основания для предположения о том, что у ранних палеоантропов могли возникнуть и возникли понятия, отражающие то общее, что присуще всем животным, принадлежащим к тому или иному виду. могли возникнуть и возникли названия для отдельных видов животных, игравших большую роль в их жизни. С возникновением видового названия чувственными, наглядными для человека стали не только индивидуальные особенности каждого животного, принадлежащего к данному виду, но и то общее, что всем им было присуще. Применяя к каждому животному, принадлежащему к данному виду, одно и то же слово, человек признавал тем самым всех животных данного вида тождественными друг другу. С возникновением видового названия все животные данного вида, продолжая оставаться для человека отдельными конкретными объектами, имеющими свои индивидуальные особенности, з то же время наглядно выступили перед ним как что-то единое, как общность. Общность между всеми животными одного вида, в существовании которой убеждал человека весь ход его практической деятельности, была для него наглядно, чувственно воплощена в слове, обозначающем всех без исключения животных, принадлежащих к данному виду. Развитие охотничьей деятельности привело не только к сознанию того, что все без исключения животные, принадлежащие к одному виду, несмотря на все существующие между ними различия, имеют между собой общее, являются в определенном отношении тождественными друг другу, но и к возникновению убеждения в отсутствии резкой грани между людьми и животными, к возникновению веры в оборотничество. Характеризуя приемы охоты формирующихся людей, П.П.Ефименко (1953) писал: „Нелегко представить себе приемы овладения такими крупными животными, как мамонт, носорог, лошадь, бык, приемы, столь успешно практиковавшиеся мустьерскими охотниками.
Трудно было бы предполагать, как это делают некоторые авторы, что мустьерский человек мог широко пользоваться в качестве главного средства охоты таким относительно сложным приспособлением, как ямы-западни для массовой охоты, например, на такого зверя, как носорог и мамонт... Кажется гораздо более вероятным, что он должен был широко использовать всякого рода уловки, основанные на знании привычек зверя, так как его охотничье вооружение было слишком несовершенным для непосредственной борьбы, по крайней мере с более крупными и сильными представителями животного мира. Уже в ту эпоху, вероятно, возникла охота с помощью загона огнем на выбранных участках степи, прилегавших к крутым ущельям, так же как использование для этой цели водопоев в местах, удобных для охоты" (с.228 — 229). Вряд ли, на наш взгляд, можно сомневаться в том, что среди разнообразных уловок, к которым прибегали пралюди, важную роль играла охотничья маскировка, включавшая в себя два основных момента: ряжение охотников под зверя (собственно маскировка) и имитирование охотниками движений и повадок животного. Известно, что охотничья маскировка имела в прошлом, а отчасти в настоящем, очень широкое распространение среди племен и народов Азии, Африки, Австралии, Северной и Южной Америки и отличалась высоким искусством1. Прекрасным примером в этом отношении могут послужить бушмены. „Бушмены,— пишет В.Элленбергер (1956, с. 144— 145),— переряживались в тех животных, на которых они собирались охотиться. Охотник натягивал на голову своего рода капор из шкуры, снятой, например, с головы газели, вместе с рогами и ушами. Затем он, скрываясь в высокой траве, подползал медленно и осторожно к животному на расстояние выстрела, натягивал лук, выпускал отравленную стрелу и наверняка убивал животное. Но в иных случаях такое частичное переодевание считалось недостаточным из-за инстинктивной настороженности некоторых животных. Охотясь на пугливых и осторожных зверей, бушмены обычно прибегали к полному переодеванию, облачались в шкуру антилопы...
или в шкуру зебры или перевоплощались в страусов: в последнем случае они продвигались вперед, имитируя неуклюжую походку этих гигантских птиц. Они ловко действовали палкой с привязанной к ней головой страуса, весьма реалистично подражая движениям этой птицы, когда она клюет или поднимает голову, осматриваясь. Подобный способ охоты... применяли бушмены при охоте на зебру..." Будучи весьма эффективной охотничьей уловкой, маскировка под животное и имитирование его движений возникли очень давно. Корни охотничьей маскировки уходят в глубочайшее прошлое. О ее существовании в верхнем палеолите свидетельствуют относящиеся к этому периоду изображения на стенах пещер человеческих фигур в звериных масках и шкурах (Богаевский, 1933, 1934; Равдоникас, 1937, c.18 —25; 1939, I, с.223; Гущин, 1937, с.94—96; Ефименко, 1953, с.520 — 523; Авдеев, 1959, с.42 — 44 и др.). Прямыми данными о существовании охотничьей маскировки в предшествующую верхнему палеолиту эпоху мы не располагаем. Однако допустить ее существование в этот период заставляет высокий уровень развития охотничьей деятельности палеоантропов и огромная роль охоты в их жизни. Вся обстановка жизни пралюдей неизбежно должна была породить маскировку как прием охоты. Охота доставляла палеоантропам не только пищу, но и материал для одежды (Равдоникас, 1939, I, с. 180; Ефименко, 1953, с.241; Абрамова, 1960, с. 149; С.Семенов, 1964, с. 177). Ношение одежды из звериных шкур могло способствовать в определенных случаях успеху охоты, помогая охотникам приблизиться к животным. В результате из простого ношения шкуры постепенно развились различного рода способы намеренного ряжения охотников под зверей. Однако ряжение само по себе во многих случаях не могло обеспечить требуемой практикой степени сходства с животными. Практической необходимостью являлось дополнение ряжения подражанием движениям животного, под которого рядился охотник. Имитирование движений животного получило тем большее развитие, что оно было не только одним из моментов охотничьей маскировки, но важным средством приобретения, передачи и накопления охотничьего опыта. Подражая движениям животного, охотник лучше усваивал детали поведения животного. Имитирование поведения животного было важнейшим средством передачи знаний об особенностях поведения зверей от одного поколения охотников к другому (Н.Токин, 1928, с.34). Особенно велика была роль имитирования как средства приобретения и передачи опыта у пралюдей, не обладавших еще сформировавшимися мышлением и языком. Так как обмен охотничьим опытом и передача опыта новому поколению имели огромное значение в жизни первобытных охотников, то имитирование движений животных как средства передачи опыта постепенно выделилось в особый вид деятельности. Возникли своеобразные пляски, состоявшие в имитировании движений зверей. Подобно тому, как ряжение охотников под животных в процессе охоты дополнялось имитированием их движений, имитирование движений животных во время плясок дополнялось ряжением танцоров под животных. Пляски, представлявшие подражание движениям животных, совершались в звериных шкурах, а затем в масках, изображавших животных. Маскируясь под животное, охотник практически уподоблялся зверю, практически становился тождественным зверю. Сбрасывая шкуру животного и переставая имитировать его движения, охотник снова становился самим собой. Постепенно повторяющееся повседневное перевоплощение охотника в животное путем одевания шкуры зверя и подражания его движениям, а затем возвращение к своему прежнему образу путем сбрасывания шкуры и прекращения имитирования его действий неизбежно в условиях, когда человек не выделил себя еще из природы, должно было породить веру в оборотничество, убеждение в том, что между человеком и животным нет принципиальной разницы, что животное есть тот же человек, но одетый в звериную шкуру, что не только люди, облачившись в звериную шкуру, могут стать животными, но животные, сбросив свою шкуру, могут стать настоящими, подлинными людьми. „...Постоянно наблюдая,—пишет В.И.Авдеев (1959, с.70), — как в процессе охоты и в особенности во время исполнения охотничьей пляски и охотник сам, и его товарищи легко и быстро превращаются в животное, надевая шкуру, и, наоборот, снова становятся людьми, снимая шкуру, охотник приходит к убеждению, что этим путем он может якобы действительно стать животным. В этом охотник тем более убеждается потому, что во время охоты, на практике, в этом преображенном виде ему удается обманывать самых осторожных животных, действительно иногда принимающих его, охотника, за подобное себе существо. А если он, охотник, может „превращаться" в животное, то почему бы и животному, из мира которых, как мы помним, человек еще себя не выделяет, не превращаться иногда в человека. Каким образом? Да тем же самым, что и человек, т.е. снимая и надевая шкуру. Тем более, что некоторые животные даже внешне (наблюдал охотник) походят на человека. На мир животных переносятся представления, выработавшиеся в результате наблюдения трудовой практики". Прямыми данными, свидетельствующими о том, что вера в оборотничество возникла в эпоху первобытного стада, мы не располагаем. Но косвенные данные, говорящие в пользу этого предположения, имеются. О глубочайшей архаичности веры в оборотничество свидетельствует ее крайняя живучесть и универсальная распространенность. Нет на земном шаре ни одного племени, ни одного народа, у которого не была бы обнаружена в прошлом или даже настоящем вера в оборотничество или пережитки ее. Существование веры в оборотничество и неотделимого от нее убеждения в отсутствии принципиальной грани между людьми и животными зафиксировано у всех племен и народностей, стоящих на стадии доклассового общества. „Что прежде всего поражает в современной психологии примитивного человека по отношению к животному миру, — писал Л.Я.Штернберг (1936),—это—то, что он не видит никакой пропасти между собой и этим миром. Между собой и животными он проводит знак равенства: он переносит на этот мир свою собственную психологию и создает его, так сказать, по образу и подобию своему: он ни одного животного не считает ниже себя ни в умственном, ни в психическом отношении. Животное отличается от него только по своему внешнему виду, но по психике и образу жизни оно вполне с ним сходно... Мало того, примитивный человек представляет себе, что наружный вид животных—это только внешняя оболочка, под ней скрывается подлинный человек" (с.392 — 393; см. также: 19336, с.52). Подобного рода высказывания мы находим у большого числа исследователей (см., напр.: Зеленин, 1929, с. 10—20; Штейнен, 1930, с. 140— 142; „Религиозные верования народов СССР", 1931, 1, с.113; Богораз-Тан, 1939, 11, с.З —6; Попов, 1958, с.81 — 82; Арсеньев, 1960, с.ЗЗ, 36; Crooke, 1896, 11, p.201; Spencer, 1959, р.264 и др.). В процессе исторического развития вера в реальное, могущее произойти в любое время, не исключая и настоящего, превращение человека в животное и обратно постепенно исчезала, становясь достоянием легенд, в которых рассказывалось о времени, когда такие превращения имели место, а затем и сказок. Мотив превращения людей в животных и обратно — один из самых распространенных в мировом фольклоре. Он имеет место и в европейском фольклоре, в частности, в устном народном творчестве русского, украинского, белорусского, болгарского, словацкого, чешского, немецкого, норвежского, английского, шотландского, ирландского, французского, итальянского, румынского, венгерского и многих других народов (Афанасьев, 1869, 111, c.538, 544— 547; Афанасьев, 1957, II, с. 149, 329—336; „Болгарские народные сказки", 1951, с.32 — 34, 82—84.; „Румынские народные песни и легенды", 1953, с. 131; Гримм, 1954, с.210; „Словацкие сказки", 1955, с.5; „Чешские народные сказки", 1956, с.60, 200—201; „Украинские народные сказки", 1956, с.167 —169; „Венгерские народные сказки", 1958, с.79— 80, 96— 100; „Серебряная волынка", 1959, с.30, 36; „Французские народные сказки", 1959, с.226; „Итальянские сказки", 1959, с.38; „Английские народные сказки", 1960, с.143; „Ирландские сказки и легенды", 1960, с. 104 — 105 и др.). Однако даже у народов Европы, достигших сравнительно высокой ступени культурного развития, следы уходящего своими корнями в глубочайшую древность убеждения в отсутствии принципиальной разницы между человеком и животными и в возможность превращения человека в животное и обратно вплоть до сравнительно недавнего времени сохранялись не только в фольклоре. Не в столь уж отдаленном прошлом у русских, украинцев, белорусов, поляков, чехов, словаков, болгар, хорватов, словенцев, сербов, литовцев, немцев, шведов, норвежцев, датчан, англичан, шотландцев, ирландцев, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, греков было зафиксировано существование веры в оборотней (Афанасьев, 1869, HI, c.525—557; Ляцкий, 1890; Балов, 1901, с. 116; С.Максимов, 1903, с. 105— 108; Клингер, 1907, с.224 —270; Богатырев, 1916, с. 60; Кагаров, 1918, с.22; Штернберг, 1936, с.407; Токарев, 1957а, с.43—47; Stewart, 1823, р.190—204; Hazlitt, 1870, II, p.331—332; Bloom, 1929, p.95—97; Runeberg, 1947, р.Ш, 104—105). О том, насколько прочной и распространенной была эта вера, говорят хотя бы такие факты, что во Франции в 1573 г. был издан закон об истреблении оборотней (Штернберг, 1936, с.407), а в России еще в 1714 г. была приговорена к смерти женщина, которой было вменено в вину, что она превращалась в сороку и дым (Татищев, 1768,1, ч. 1, с. 110 — 111). Этнографический и фольклорный материал говорит не только о глубочайшей архаичности веры в оборотничество1, но и о ее генетической связи с охотничьей маскировкой, с ряжением под животное и с плясками, состоящими в имитации движений животного. Как в верованиях, так и в фольклоре превращение людей в животных (птиц) и животных (птиц) в людей происходит путем одевания звериной шкуры (птичьей шкурки) в первом случае и ее сбрасывания во втором. „Животные,—писал В.Г.Богораз-Тан (1939, с.З), характеризуя верования чукчей, — согласно этому представлению суть человеческие существа в оболочке из шкуры, которую они могли скинуть по своей воле. Человек, наоборот, может по своей воле превратиться в животное или неодушевленный предмет, надев на себя шкуру или покрывшись оболочкой, напоминающей внешний вид предмета. Затем, сбросив надетую маску, он становится прежним человеком". Очень ярко выступает связь между верой в оборотничество и охотничьей маскировкой в верованиях эскимосов Берингова пролива. По сообщению Э.Нельсона, у них существовало верование, что в былые времена все животные обладали способностью превращаться по своему желанию. Когда они хотели принять человеческий облик, им оставалось только отбросить назад морду или клюв, чтобы тотчас же принять человеческий образ. Звериная морда оставалась в таком случае в качестве капюшона на макушке..., а для того, чтобы снова стать животным, надо было только надвинуть его" (Nelson, 1899, р.425). Комментируя это высказывание, А.Д.Авдеев (1959, с.70) указывает, что именно таким образом поступал эскимосский танцор, когда, отдыхая в перерыве между плясками, он сдвигал маску на макушку и таким образом превращался опять в человека. Согласно верованиям европейских народов, превращение людей в животных и обратно также происходило путем одевания и сбрасывания звериной шкуры (Афанасьев, 1869, 111, с. 531 —556; С.Максимов, 1903, с.105—108; Кагаров, 1918, с.22—23; Runeberg, 1947, р.Ш). Подобным же образом происходило превращение героев и героинь в фольклоре всех народов мира, в том числе и в европейском. „Сила околдовывания и заклятия превращает сказочных героев различными зверями (волком, медведем, рысью, конем, собакой, козлом и бараном), чудовищными змеями и гадами (жабой, лягушкой и пр.) и во всех этих метаморфозах главное значение принадлежит шкуре животного", — писал А.Н.Афанасьев (1869 JII, с.544). Огромное количество примеров, говорящих о существовании веры в превращение людей в животных и обратно путем одевания и сбрасывания звериной шкуры или ее пережитков у самых разнообразных племен и народов, имеется в работах А.Н.Афанасьева (1869, III, c.526 — 555); В.Г.Богораза-Тана (1900, с. 176— 177; 1939, II, с.З — 8), Е.Г.Кагарова (1918, с.22—23), А.М.Золотарева (1934, с.44—45), Л.Я.Штернберга (19336, 1936, с.390—403), Л.Леви-Брюля (1937, с.470сл.), А.Рунеберга (Runeberg, 1947, p.III), А.Д.Авдеева (1959, с.63 — 70), Ю.П.Аверкиевой (1959, с.259— 261; 1961, с,24, 66, 72) и др. Не приводя всех этих примеров, ограничимся в заключение лишь выдержкой из работы А.Н.Афанасьева „Поэтические воззрения славян на природу". „Язык и предания, — указывал он, — ярко засвидетельствовали тождество понятий превращения и переодевания. Слова „оборотиться", „обернуться" (обворотиться, обвернуться) означают собственно: окутаться, покрыть себя платьем, а „превратиться" — переодеться, изменить свою одежду (свой внешний вид), надеть ее навыворот" (1869, III, c.526). Встречающаяся у отсталых народов вера в то, что все животные отличаются от людей лишь „одеждой", не может считаться исходной. Она возникла лишь в результате распространения на всех животных верований, первоначально касавшихся лишь животных некоторых видов, именно тех, в которых человеку приходилось практически перевоплощаться в процессе своей охотничьей деятельности. Данные этнографии говорят, что у тех народов, у которых вера в оборотничество носила универсальный характер, на первый план обычно выступает небольшое число видов животных, а чаще всего один вид. Даже у европейских народов, у которых сохранились лишь следы ранее бытовавшего убеждения в отсутствии принципиальной грани между людьми и животными, вера в оборотней была связана с определенными видами животных, главным образом с волками, реже с медведями и другими зверями (Афанасьев, 1869, III, с.527 ел; Клингер, 1907, с.244—270; Токарев, 1957а, с.44—45 и др.). Первоначально же вера во взаимопревращение людей в животных была связана прежде всего лишь с одним видом животных, именно тем, который являлся главным объектом охотничьей деятельности первобытных людей. Опыт, без которого не могла быть успешной охота, мог быть приобретен лишь в процессе практической деятельности многих поколений первобытных охотников. Первобытный коллектив, как мы знаем, был невелик. Если бы пралюди занимались охотой в равной мере на несколько видов животных, то накопление опыта шло бы крайне медленно. Быстрое накопление опыта и возрастание продуктивности охоты могло происходить лишь при условии определенной специализации охотничьей деятельности первобытных стад. Вполне понятно, что о полной специализации не может быть и речи. Первобытное стадо не могло отказываться и не отказывалось от охоты ни на один вид животного, но главным объектом его охотничьих устремлений становился один определенный вид. Этот вид был главным объектом охоты, все остальные побочными. Подобного рода специализация возникла стихийно. Первоначально пралюди в одинаковой степени охотились на всех животных, которые только могли стать их добычей. Но на разные виды животных в силу целого ряда причин (многочисленность или малочисленность в данной местности представителей того или иного вида, величина коллектива охотников, наличие или отсутствие у охотников опыта и т.д.) охота шла не одинаково успешно. Вполне понятно, что люди предпочитали охотиться на тех животных, охота на которых была более продуктивной. Предпочтение одного вида животных всем остальным вело к более успешному накоплению опыта и соответственно к возрастанию продуктивности охоты. Специализация охотничьей деятельности первобытных стад не могла не возникнуть, и она необходимо на определенном этапе возникла. Об этом свидетельствует преобладание среди обнаруженных в ашельских и мустьерских стоянках костных остатков животных, ставших добычей формирующихся людей, костей животных, принадлежащих к одному виду, Преобладание это в разных стоянках выражено в различной степени, но в подавляющем большинстве случаев оно имеет место. Главным объектом охоты обитателей Бурбаха был гиппопотам, Торральбы —древний слон (Замятнин, 1960, с.95), Чжоукоудяня — олень, которому принадлежит 70 % всех найденных костных остатков (Movius, 1944, р.68). В гроте Аман-Кутан преобладают остатки барана (Бибикова, 1958, с.230—231), в нижнем горизонте Ля Ферасси и среднем слое Ле Мустье—быка (Бонч-Осмоловский, 1940, с. 152, Ефименко, 1953, с. 184), в верхнем слое Ля Микок и стоянке Кэвр—лошади (Обермайер, 1913, с. 143; Ефименко, 1953, с. 181), в стоянке Мон-Доль и Молодова V — мамонта (Ефименко, 1953, с.230; Черныш, 1951, с.77, 83), в Ля Шапелль — северного оленя (22 особи из 37, кости которых обнаружены) (Люке, 1930, с.28; Замятнин, 1961 а, с.37), в Волгоградской стоянке—зубра (Верещагин, Колбутов, 1957, с.84— 88), в Аджи-Кобе—остатки сайги (Громов, 1948, с.232— 233). В Ахштырской пещере из 3006 найденных костных остатков 2947 принадлежали медведю (Замятнин, 1961 а, с.111 — 112), в Темной пещере кости медведя составляли 75 % всех обнаруженных костных остатков (Борисковский, 1957а, с. 120), в Ильинке —медведи составляли 374 особи из общего числа в 464 (Пiдоплiчко, 1949, с.324), в Кударо I из 942 костных остатков медведю принадлежало 820 (Любин. 1960, с.27). Преобладание костей медведя обнаружено в Навалишинской, Ацинской, Хостинской, Воронцовской пещерах, а также в пещерах Вильдкирхли, Кумметслох, Гайленрейт, Петерсхеле, Вильденманнлислох, Котеншер, Драхен-лох, Картштейн, Ирпфельдхеле, Зиргенштейн, Шипка, Игрит, Цикловина, Покала (Ефименко, 1953, с.233—237; Замятнин, 196 la, с. 102). В гроте Тешик-Таш из 907 костных остатков (73 особи) 761 (38 особей) принадлежало горному козлу (Громова, 1949, с.88), в пещере Староселье из 59945 костных остатков (379 особей) 58909 (287 особей) принадлежало дикому ослу (Формозов, 1958а, с.53), в Ильской 60% костных остатков принадлежало зубрам (Замятнин, 1934, c.2i0). В Схул преобладали остатки дикого быка (Garrod and Bate, 1937, p. 148 — 149,218; Mс Cown and Keith, 1939, p.II). Преобладание одного вида животных отмечено также во многих стоянках верхнего палеолита (Ефименко, 1953, с.448—450, 490, 497; Формозов, 1958а, с.55 ел.; Замятнин, 1960,с.97—98), Известная специализация охотничьей деятельности первобытных человеческих стад не осталась не замеченной исследователями. „Особый интерес для понимания хозяйственной жизни мустьерского человека, — писал А.П.Окладников („Всемирная история", 1955, I, c.43),— представляет тот факт, что в ряде случаев наблюдается как бы определенная специализация древних охотников: они охотятся преимущественно на тех или иных животных". Сходные высказывания имеются у П.П.Ефименко (1953, с,346) и А.А.Формозова (1958а, с.55).
<< | >>
Источник: Ю.И. СЕМЕНОВ. КАК ВОЗНИКЛО ЧЕЛОВЕЧЕСТВО Издание второе, с новым предисловием и приложениями. 2002

Еще по теме 1. Вызревание предпосылок осознания единства первобытного человеческого коллектива:

  1. 1. Вызревание предпосылок осознания единства первобытного человеческого коллектива