<<
>>

Глава XXI РЕАКЦИОННЫЙ АБСОЛЮТИЗМ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в

. Война абсолютных монархий с Французской революцией и с Наполеоном I.— Реакционные политические писатели этой эпохи — Реставрация абсолютизма и сословных привилегий после 1814 г. и общие реакционные меры эпохи.— Священный союз и подавление им конституционных попыток в двадцатых годах.— Взрывы реакции после 1830 и 1848 гг.— Империя Наполеона III Недавно (1906) умерший французский историк Сорель в своем замечательном труде «Европа и Французская революция» выяснил с полной очевидностью и с достаточной подробностью, как встречена была Французская революция при монархических дворах Европы.
Сначала на совершавшиеся во Франции события они смотрели с точки зрения их выгодности или невыгодности для того или другого государства в его политических видах, но когда был понят принципиаль ный и универсальный характер революции как войны, объявленной всему старому порядку, и притом войны, грозившей перекинуться и в другие страны, то против революционной Франции организовался целый крестовый поход. В 1792 г. началась война между Европой «старого порядка» и Французской революцией, и окончиться этой войне суждено было только через двадцать три года, когда в самой Франции революция уже давным-давно уступила место абсолютизму, возродившемуся в виде империи Наполеона I. Коалиция, образовавшаяся в 1792—1793 гг. против революции, не достигла своей цели: «старый порядок» доказал полную свою несостоятельность в борьбе с новой силой, и это продолжалось при Наполеоне вплоть до похода на Москву, бывшего «началом конца» империи. В эти два десятка лет Франция расширяла свои владения, основывала новые государства в вассальной, так сказать, от себя зависимости, перекраивала не раз политическую карту Европы и всем этим содействовала распространению новых принципов и порядков, созданных революцией и Наполеоном I. Все это великолепие кончилось, однако, крахом. В 1814 и 1815 гг.
Франция дважды подвергалась иноземному вторжению, после того как в 1813 г. произошло крушение империи вне пределов самой Франции и страна была возвращена к прежним границам, а на престол ее водворены силой неприятельских войск Бурбоны. В конце концов Наполеон был побежден союзом правительств с народами, которым эти их правительства обещали всякие либеральные реформы. Известно, однако, что данные обещания не были сдержаны и что, наоборот, во многих местах все усилия власти и привилегированных сословий были направлены к реставрации «старого порядка». Уже до взрыва Французской революции, по чисто местным причинам, происходила во многих местах реакция против просвещенного абсолютизма1, и революция могла только обострить эту реакцию. Королевская власть, напавшая было на привилегии духовенства и дворянства, с одной стороны, и оба эти привилегированные сословия, вступавшие для самозащиты на путь политической оппозиции, с другой, теперь начинали искать друг в друге поддержки против общего врага, демократических стремле ний. Под влиянием страха перед революцией просвещенный абсолютизм, и без того слишком непрочный в государствах, где столь многое зависело от личного настроения государя, стал обнаруживать тенденцию к реакции в духе клерикальных и аристократических вожделений. Империя Наполеона, родственная, по общему своему направлению, просвещенному абсолютизму, на время задержала эту реакцию, но едва только империя пала, едва Франция вошла в прежние границы и приняла к себе Бурбонов, едва только возвратились на свои престолы лишенные Наполеоном власти Бурбоны испанские и неаполитанские и другие государи, у которых Наполеоном были отняты земли,— как началась почти повсеместная реставрация «старого порядка», т.е. абсолютизма и сословности. Это была, после 1814—1815 гг., эпоха глубочайшей реакции — политической, социальной и культурной, реакции против империи Наполеона и Французской революции, против просвещенного абсолютизма и рационалистической философии XVIII в., против Реформации и гуманизма, против всего, в чем только проявлялись прогрессивные движения Нового времени.
Крайние представители этой реакции звали общество назад, к миросозерцанию и порядкам средневекового католицизма, к понятиям и отношениям феодальной сословности. Конечно, здесь не место останавливаться на полной характеристике общеевропейской реакции эпохи Реставрации и особенно культурных ее проявлений в религии, философии, науке, литературе и т. п., но по общей теме настоящей книги необходимо, хотя бы в самых беглых чертах, наметить основные стремления реакции, как они выразились в политической литературе475. В другом месте476 мы уже познакомились в общих чертах с политическими идеями реакционных писателей этой эпохи, Бональда и Жозефа де Me- стра во Франции, Галлера и Мюллера в Германии. Они и другие, менее заметные, сделались в то время настоящими оракулами для всех реакционно настроенных людей. В их сочинениях сказалась реакция против философии XVIII в. в пользу средневекового католицизма, реакция против светского госу дарства в пользу чисто вероисповедной политики. Естественному праву рационалистической философии, на котором одинаково строили свое учение о государстве и просвещенные деспоты XVIII в., и французские революционеры, они противопоставили право историческое, нашедшее свое выражение в принципе так называемого легитимизма: это было право законных династий и исторически сложившиеся права сословий, и поддержка этих прав, как самим Богом установленного порядка, была направлена против народовластия или, по крайней мере, участия народа в государстве, против гражданского равенства, против бессословности общественного строя, словом, возвращением к абсолютизму и феодализму. В учениях Бональда, де Местра, Галлера и Мюллера абсолютизм отрешается от всего, что в него было внесено антикато- лическими и антифеодальными движениями Нового времени, начиная с итальянского гуманизма и кончая Французской революцией, и возвращается к реакционному абсолютизму Людовика XIV и Боссюэ с его клерикальными и аристократическими тенденциями. После 1814 г. во многих местах началось восстановление старого порядка.
Во Франции вернувшиеся с Бурбонами эмигранты,— все они, «ничему не научившиеся и ничего не позабывшие»,— видели в возвращении легитимной монархии указание на то, что должен быть восстановлен и весь старый строй. «Оппоненты Французской революции,— писала о них в 1817 г. г-жа Сталь477,— дворяне, духовные, магистратура, не уставали твердить, что не нужно было никакого изменения в правительстве, ибо существовавшие тогда посредствующие корпорации хорошо исполняли свою роль, не допуская деспотизма, а теперь они за деспотизм, как за восстановление будто бы старого порядка. Эта непоследовательность в принципах,— замечает проницательная наблюдательница,— есть последовательность в интересах. Когда привилегированные ограничивали королевскую власть, они были против произвольной власти короны, но когда нация сумела занять место привилегированных, они соединились с королевской прерогативой и выставляют всякую конституционную оппозицию, всякую политическую свободу в виде ка кого-то бунта». Эти слова г-жи Сталь как нельзя лучше комментируют известный принцип прусских реакционеров: «Und der Konig absolut, wenn ег unsern Willen thut» (король абсолютен, если он исполняет нашу волю). В Германии реакция была тоже в полном ходу. Реставрация старой династии в Ганноверском королевстве сопровождалась отменой всех новых порядков, заведенных в наполеоновскую эпоху: были восстановлены дворянские привилегии, законы в пользу крестьян — объявлены недействительными, возобновлены негласное судопроизводство, пытки и т. п., снова введены таможни между отдельными областями и т. п. Престарелый курфюрст Гессен-Кассельский Вильгельм I, тоже лишавшийся своих владений при Наполеоне, объявил недействительным все, что произошло после его удаления из страны, отнял новоприобретенные права и должности у всех лиц, служивших вестфальскому правительству, восстановил все старые порядки и даже опять ввел парики и косички, вышедшие из употребления. В Брауншвейге и в Ольденбурге происходило то же самое. Пруссия, король которой во время войны за освобождение обещал своим подданным конституцию, так и осталась абсолютной монархией1, а начатые в ней Штейном и Гарденбергом реформы остались неоконченными, и многое было даже взято назад.
Австрия, где конституции и не обещали, со своим влиятельным министром Меттернихом во главе, так-таки и оставалась в течение всей первой половины XIX в. классической страной реакционного абсолютизма, клерикализма и дворянских привилегий. В других государствах Германии в наполеоновскую эпоху происходило освобождение крестьян от феодального гнета, правда, повсюду замедлившееся, местами даже остановившееся, если прямо не пошедшее вспять, но Австрия и здесь оставалась верна себе. Габсбурги даже сделались стражами «старого порядка» во всей Германии и в Италии, где они занимали первенствующее политическое положение, сами имея в составе своих подданных и немцев, и итальянцев (в Ломбардо-Венецианском королевстве), и мадьяр, и славян (чехов, поляков, хорватов, русинов и т. п.). «Мои народы,— говорил Франц I французскому посланни- КУ>— чужды друг другу, но тем лучше: они не подвергаются одновременно одной и той же болезни478. Когда во Франции начинается лихорадка, она овладевает всеми, а я посылаю венгров в Италию-, итальянцев в Венгрию, и каждый стережет своего соседа. Они не понимают друг друга и друг друга ненавидят. Из их взаимных антипатий рождается порядок, и их ненависть одних к другим служит основанием общего мира».— «Держитесь старины,— говорил тот же австрийский император учителям лайбахской гимназии,— ибо только она одна и хороша. Если нашим предкам с нею было недурно, зачем нам поступать иначе? Теперь в ходу новые идеи, но я их не одобряю и никогда не одобрю. Ученых мне не нужно, мне нужны только верные подданные. Приготовлять их — вот в чем вся ваша обязанность. Кто мне служит, тот должен понимать, что я приказываю. Кому это не по силам, или у кого новые идеи, пусть лучше убирается, иначе я его прогоню». Механическая централизация не мешала существованию в империи внутренних застав. Управление было строго бюрократическим, а областные сеймы, на которых преобладало дворянство с духовенством, не играли никакой роли. Франц I любил придавать своему абсолютизму характер патриархальности, умилявшей простецов и бывшей для льстецов неистощимой темой славословий, но под внешним видом отеческого управления скрывались подозрительность, страсть к наушничеству, презрение к национальным правам разноплеменного населения, жестокость и ненависть к просвещению, науке и литературе.
В Вену выписывались из других частей Германии реакционные силы вроде Адама Мюллера, Фридриха Шлегеля479 и др., и вместе с тем полиция и цензура наблюдали за тем, чтобы не ввозились из-за границы и не читались вредные книги. Университеты находились на подозрении, и во всех учебных заведениях ту же судьбу разделяло преподавание философии и истории. Покровительство оказывалось лишь замкнутым дворянским и военным или чисто специальным и профессиональным школам, а из наук — тем, в которых не было и не могло быть опасных идей. Низшая школа была отдана в полное распоряжение малообразованного и нетерпимого духовенства, да и вообще правительство сильно покровительствовало духовенству, монахам и в особенности восстановленному папой Пием VII в 1814 г. Ордену иезуитов. Превращение Германии, на Венском конгрессе, в союз государств под председательством Австрии и с бюрократическим союзным сеймом (Bundestag) в вольном городе Франкфурте-на-Майне сопровождалось обещанием, что в отдельных государствах будет введена «landesstandische Verfas- sung», под которой можно было понимать и конституцию по новому образцу, и старинные земские чины. Австрия, Пруссия и Саксония не исполнили этого обещания; большая часть других вернулась к старинным ландтагам с сословным устройством и с чисто совещательным значением, что не ограничивало абсолютизма и не служило помехой бюрократическому хозяйничанью, и лишь южные государства, т.е. Бавария, Баден, Вюртемберг и Гессен-Дармштадт, да три маленьких саксонских княжества: Саксен-Веймар, Саксен-Ко- бург и Саксен-Мейнингем ввели у себя новые конституции... В эпоху Германского союза Австрия вдохновляла общую политику всех немецких государств, собирая съезды уполномоченных, где принимались репрессивные меры против университетов, печати, тайных обществ. В 1820 г. так называемый «венский заключительный акт», в разъяснение параграфа о введении в Союзе представительного устройства, признал обязательными для всей Германии следующие положения: «так как Германский союз состоит, за исключением вольных городов, из суверенных государей, то вся государственная власть должна быть сосредоточена в руках главы государства, и потому суверен местной конституцией (landesstandische Verfassung) может быть обязан прибегать к содействию чинов лишь при пользовании известными правами своей «власти», но этими чинами суверенные государи, соединенные в союзе, никоим образом не могут быть препятствуемы или ограничиваемы в исполнении своих обязанностей по отношению к Союзу». В этом же акте провозглашался и тот принцип, что в случае просьбы помощи у Союза со стороны кого- либо из государей, встретившего опасное для внутреннего спокойствия сопротивление со стороны подданных, Союз должен был как можно скорее помогать восстановлению порядка. Это было уже нечто вроде взаимного страхования абсолютизма во всей Европе, но оно было не чем иным, как признанием специально для Германии того, что было около этого же времени признано для всей Европы: в Испании и в Неаполитанском королевстве в 1820 г. вспыхнули революции, которые вскоре после того были усмирены по уполномоче- нию и от имени всей Европы. Реакция абсолютизма, клерикализма и аристократизма произошла и в Испании с Италией, подпавших наполеоновскому владычеству и потом от него освободившихся. В конце французского господства в Испании тамошние либералы на кортесах в Кадиксе в 1812 г. выработали очень либеральную конституцию1, и когда в стране в 1814 г. произошла реставрация династии Бурбонов в лице Фердинанда VII, последний сначала пообещал править на основании этой конституции, якобы согласной и с его намерениями, но потом объявил ее отмененной и стал во главе самой необузданной реакции, в смысле отмены всего, что было сделано французами и кортесами 1812 г., и возвращения к привилегиям духовенства и дворянства, восстановления инквизиции и монастырей, возвращения иезуитов и проч., и проч. Испанская реакция отличалась необычайной жестокостью, потому что широко прибегала к таким мерам, как казни, тюрьмы, конфискации, пока в 1820 г. военная революция, поддержанная частью населения, не вынудила у короля признания конституции 1812 г. В Италии совершались аналогичные явления. Сардинский король Виктор Эммануил I и возвратившиеся с ним в 1814 г. эмигранты-дворяне тотчас же приступили к восстановлению «старого порядка». Дело доходило до объявления незаконными браков, заключенных по кодексу Наполеона, и отмены судебных решений, состоявшихся в отсутствие короля. Предписывалось даже носить платье старого покроя; ботанический сад, устроенный французами в Турине, был уничтожен; предполагалось разрушить и мост через реку По, построенный по повелению Наполеона, и проч., и проч. В Королевстве обеих Сицилий дважды свергавшийся французами с престола (в 1799 и в 1807 гг.) король из династии Бурбонов, Фердинанд IV (или I, как он стал называться, когда задумал слить Неаполь и Сицилию в одно королевство), возвратившись в Неаполь, заключил с Австрией формальный договор, которым обязывался не допускать у себя порядков, несогласных с принципами абсолютной монархии или с началами, положенными в основу управления в итальянских провинциях Австрии. Дело в том, что во время французского господства в Неаполе Фердинанд держался в Сицилии при помощи англичан, которые заставили его в 1812 г. дать этому острову конституцию по английскому образцу, но Австрия не хотела, чтобы в каком-либо итальянском государстве было введено народное представительство. Король обеих Сицилий отменил сицилийскую конституцию и сдержал свое обещание Австрии по отношению к Неаполю. Сначала, однако, он не решался уничтожать французские реформы, но мало-помалу осмелился и в 1818 г. по конкордату с папой стал восстанов- лять власть духовенства, монастыри, церковные суды, духовную цензуру и т. п. Ответом на реакцию была революция 1820 г. и в Неаполе с Сицилией. Эти две революции с тогда же вспыхнувшей революцией в Португалии (тоже в 1820 г.) и начавшееся движение в главной материковой части Сардинского королевства (в Пьемонте в 1821 г.) встревожили европейских монархов, между которыми с 1815 г., по инициативе русского императора Александра I, действовал Священный союз, в частности особенно объединявший Австрию, Пруссию и Россию, три великие державы, бывшие неограниченными монархиями. Собственноручно написанный Александром I акт Священного союза480, имевший чисто религиозно-нравственный, а не юридический характер, называл государей Австрии, Пруссии и России «постановленными от Провидения», объявлял их в отношении одних к другим братьями, которые во всяком случае и во всяком месте должны подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь (assistance, aide et secours), «в отношениях же подданным и войскам своим как бы отцами се мейств», которые «будут управлять ими... для охранения веры, мира и правды». Ради этого, сказано еще в акте Священного союза, «Их Величества с нежнейшим попечением убеждают своих подданных со дня на день утверждаться в правилах и деятельном исполнении обязанностей, в которых наставил человеков божественный Спаситель, аки единственном средстве наслаждаться миром, который истекает от доброй совести и который един прочен». К союзу приглашались примкнуть и другие державы, «кои,— как сказано в документе,— почувствуют, коль нужно для счастья колеблемых долгое время царств, дабы истины сии (т.е. изложенные в документе) впредь содействовали благу судеб человеческих». Южно-романские революции были предметом обсуждения на конгрессах в Троппау, Лайбахе и Вероне (1820— 1822), куда съезжались все три монарха и министры других государств. Такие конгрессы для общего решения дел уже были в ходу: в 1814—1815 гг. Венский, а в 1818 г. Ахенский, и уже на них был, как руководящее начало, принят принцип легитимизма, формулированный на Венском конгрессе знаменитым уполномоченным Франции, Талейраном. «Лишь легитимные правительства,— доказывал он,— могут быть прочными, незаконные же, имея поддержку только в силе, падают сами собой, как только исчезает эта поддержка, предоставляя нации на жертву революциям».— «Всякое легитимное право,— писал он еще,— должно сделаться священным, всякое же честолюбие или несправедливое предприятие должно найти свое осуждение и вечное препятствие к своему осуществлению в выраженном признании и в формальной гарантии тех самых принципов, долгим и печальным забвением которых была революция». На Ахенском конгрессе 1818 г. монархи пяти великих держав заявили в торжественной декларации, что никогда не будут вмешиваться в чужие дела без формального приглашения заинтересованного государства и что все их усилия будут клониться лишь к тому, чтобы содействовать миру и внутреннему благосостоянию государств и «пробуждению религиозных и моральных чувств, власть которых была значительно ослаблена бедствиями последних лет». И вот, едва минул год после составления этой декларации, как вспыхнула сначала испанская, потом неаполитанская революция. Вопреки обещанию Ахенского конгресса конгресс в Троппау заявил о праве вмешательства в дела чужого государства ради охраны Европы от «преступной заразы революций». В этом смысле был составлен протокол, где прямо говорилось о праве принудительного воздействия на государства, внутренние события в которых могут быть опасными для соседей. Следующий затем конгресс, Лайбахский, уполномочил Австрию произвести экзекуцию в Неаполитанском королевстве, а через несколько месяцев конгресс в Вероне дал такое же поручение Франции относительно Испании. После этого абсолютизм был восстановлен в Неаполе, в Пьемонте, где тоже произошло возмущение, и в Испании, уже раздиравшейся междоусобной войной. И на Апеннинском, и на Пиренейском полуостровах снова произошла кровавая расправа с врагами абсолютизма481. Абсолютистические реакции следовали и за революциями 1830 и 1848 гг. Когда вслед за Июльской революцией в Париже, низвергшей с престола абсолютиста Карла X, вспыхнула в августе того же 1830 г. бельгийская революция, вызванная абсолютизмом нидерландского короля Вильгельма I, а затем последовали волнения в некоторых второстепенных государствах Германского союза, Австрия, Пруссия и Россия стали снова готовиться к вооруженной борьбе с революцией, но вспыхнувшее осенью восстание в Царстве Польском расстроило планы трех абсолютных монархий, заставив их, однако, еще теснее соединиться между собой. Благодаря настойчивости Франции и Англии бельгийцам удалось организоваться в самостоятельное королевство с очень либеральной конституцией482, но Царство Польское, после подавления восстания, лишилось своей конституции и получило строго военно-бюрократическое управление под настоящей диктатурой царского наместника, водворившего в Польше порядки тогдашнего российского абсолютизма. На Мюнхенгрецком съезде русского и австрийского государей и прусского кронпринца в 1833 г. был составлен трактат, в котором говорилось о праве каждого государя, угрожаемого внутренними смутами или внешними опасностями, искать помощи у правительств Австрии, Пруссии и России. Июльская революция 1830 г. отразилась в Германии революционными вспышками в Брауншвейге, Гессен-Касселе, Саксонии, Ганновере и других менее важных землях, где были после этого введены конституции, что только питало политическое брожение и в других немецких государствах. Общие реакционные меры не заставили себя, однако, долго ждать и здесь. Венская министерская конференция государств Союза в 1834 г. наложила разные ограничения на компетенцию представительных палат, на университеты, на печать, чему была оказана моральная поддержка и со стороны России, в которой видели главный оплот консервативных интересов. В 1837 г. новый ганноверский король объявил необязательной для себя конституцию, принятую после Июльской революции. Даже там, где существовали более старые конституции, правительства пытались действовать в духе абсолютизма, нарушая законы, ограждавшие свободу граждан от чиновничьего произвола. В Италии после неудачи революционной попытки 1831 г. тоже свирепствовала реакция. За общим подавлением революции 1848 г., потрясшей почти всю Западную Европу, революции с демократическим, местами республиканским характером, с выступлением на сцену социального вопроса и с разного рода национальными осложнениями483, равным образом, как и в начале двадцатых и тридцатых годов, последовал взрыв реакции, с особой силой господствовавшей в пятидесятых годах. Из всех завоеванных революцией конституций сохранились только сардинская 1848 г. и прусская 1850 г., притом последняя не без сильной борьбы484. Царствовавший с 1840 г. в Пруссии Фридрих Вильгельм IV с самого же начала своего правления заявил, что он по-прежнему останется неограниченным королем. В его речи во время коронационных торжеств было, между прочим, сказано: «Я знаю, что получил корону от всемогущего Бога и что обязан отдать ему отчет за каждый час своего царствования. Я обращаюсь к тем, которые требуют от меня гарантий относительно будущего, но лучшего ручательства я дать не хочу, да и не может дать ни один человек на земле. Мое слово более веско, чем все уверения на пергаменте». В 1847 г. Фридрих Вильгельм созвал провинциальные чины монархии на соединенный ландтаг с чисто совещательным значением (да и то главным образом по административным и финансовым вопросам) и при открытии этого собрания опять заявил, что Пруссия по-прежнему будет управляться единой волей. «Считаю нужным торжественно объявить,— говорил король,— что никакой силе на земле не удастся заменить естественное отношение между государем и народом, которое своей внутренней правдой делает нас столь сильными, отношением условным и конституционным, и что я ни теперь, ни когда-либо в будущем не соглашусь на то, чтобы между Господом Богом на небесах и этой страной стал исписанный лист бумаги, подобный второму Провидению, дабы управлять нами при посредстве своих параграфов и заменить ими старую святую верность». Король находил при этом, что в Пруссии все превосходно и портится лишь дурной прессой, «позорящей германскую верность и прусскую честь». В соединении с доблестным народом власть сумеет отстоять свои права против либерализма. Прусский народ не желает представительства: чины могут давать советы и выражать желания, отнюдь не представлять мнения. Последнее противно немецкому духу и лишь повлекло бы за собой конфликты с короной, «которая должна править по закону Бога и по закону страны, и по собственному свободному изволению, а не по воле того или другого большинства». Фридрих Вильгельм IV прибавлял к этому, что ни за что не созвал бы соединенный ландтаг, имей он хоть малейшее подозрение в том, что чины захотят разыгрывать роль так называемых народных представителей. Эта речь была произнесена 17 апреля 1847 г., а через одиннадцать месяцев, 18 марта 1848 г., в Берлине разразилась революция, которая заставила короля согласиться на кон ституцию. Правда, впоследствии революция была подавлена, но конституцию Пруссия все-таки получила, хотя и с сильно урезанными правами народных представителей. Наоборот, в Австрии данная было ее народам конституция вскоре формально была отменена (31 дек. 1851 г.) после того, как подавлены были все восстания, и между ними при помощи русского императора самое опасное, происшедшее в Венгрии485. Революция 1848 г. обошла германские столицы в марте, откуда ее название мартовская, а старых политических и социальных отношений — домартовскими порядками. Домар- товские порядки — это синоним ancien rehime’a: вся абсолю- тистическая реакция после неудачи движения 1848 г. была не чем иным, как насильственным восстановлением домар- товских отношений. В иных местах правительства отказывались исполнить обещания 1848 г., в иных прямо отменялись уже сделанные уступки, а где и военной силой водворился абсолютизм, но везде реакция шла при самом деятельном участии дворянства. Настоящим идеологом этой реакции был прусский государственный философ Юлий Шталь, об идеях которого уже выше была речь486. В Италии равным образом везде был восстановлен абсолютизм, и, как сказано было выше, одно Сардинское королевство сохранило введенный в 1848 г. конституционный строй. Немало содействовало этой победе реакционного абсолютизма новое «18 брюмера» во Франции, государственный переворот, совершенный 2 декабря 1851 г. президентом республики, принцем Людовиком-Наполеоном Бонапартом, который ровно через год сделался императором французов под именем Наполеона III. Это было возвращение Франции к цезаризму487, который был тоже особым видом абсолютизма, хотя и замаскированного представительными учреждениями. В том, что новый владыка французов назвал себя Наполеоном третьим, как будто был еще Наполеон II488, заключа лась своего рода ссылка на династическое право Бонапартов, но вместе с тем он титуловался еще «Божиею милостью и волею народа императором французов», признавая, таким образом, за своей властью, так сказать, двойное происхождение — и божественное, и народное. Казалось, что в пятидесятых годах XIX в. абсолютизму суждено было упрочиться на очень долгое время чуть не на всем европейском континенте.
<< | >>
Источник: Кареев Н.. Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII и XVIII веков: общая характеристика бюрократического государства и сословного общества «старого порядка». 2009

Еще по теме Глава XXI РЕАКЦИОННЫЙ АБСОЛЮТИЗМ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в:

  1. 13.1. Международные отношения и революционное движение в Европе в XIX веке
  2. ФИЛОСОФСКИЕ И СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ГОЛЬБАХА
  3. ХАРАКТЕР РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН
  4. 1981 Механизм Смуты (К типологии русской истории культуры)
  5. Руссо и русская культура XVIII — начала XIX века
  6. Глава 1.ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОГРАФИИ И ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ
  7. Г л а в а 5 ЗАВЕРШАЮЩИЙ ЭТАП СТАНОВЛЕНИЯ РУССКОГОКОНСЕРВАТИЗМА (1815-1825 гг.)
  8. Международные отношения и революционное движение в Европе в XIX веке
  9. Глава X УПРАВЛЕНИЕ И СУД ПРИ «СТАРОМ ПОРЯДКЕ»
  10. Глава XI АБСОЛЮТНАЯ МОНАРХИЯ И ПОСТОЯННЫЕ АРМИИ
  11. Глава XVIII ТЕОРЕТИКИ АБСОЛЮТИЗМА И СОСЛОВНОСТИ
  12. Глава XIX ПРОСВЕЩЕННЫЙ АБСОЛЮТИЗМ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII в