<<
>>

ПРЕДИСЛОВИЕ

В этой книге я рассматриваю главным образом те проблемы философии, по отношению к которым мне казалось возможным высказать нечто положительное и конструктивное, так как я считал неуместным ограничиться негативной критикой.
Поэтому-то в этой книге теория познания занимает большее место, чем метафизика, и многие из вопросов, широко обсуждаемых философами, или совсем не затронуты, или затронуты очень кратко.

Значительную помощь оказали мне неопубликованные работы Дж. Э. Мура и Дж. М. Кейнса: труды первого по вопросам отношения чувственных данных к физическим объектам, а труды второго по вопросам, касающимся проблем вероятности и индукции. Я многим обязан также критике и замечаниям профессора Гилберта Маррея.

1912 г.

ПРИМЕЧАНИЕ К 17-му ИЗДАНИЮ

Имея в виду определенные предложения на с. 23, 42, 76 и 77, необходимо отметить, что эта книга написана в начале 1912 г., когда Китай был еще империей, а имя тогдашнего последнего премьер-министра начиналось с буквы Б.

1943 г.

1. видимость

И РЕАЛЬНОСТЬ

Есть ли вообще знание столь несомненное, что ни оди? разумный человек не может усомниться в нем? Этот вопрос который, на первый взгляд, может показаться нетрудным на самом деле труднейший из возможных. Если мы предста вим себе все трудности, препятствующие ясному и прямом; ответу, то этим мы хорошо подготовимся к изучении: философии, так как философия есть попытка ответить на эту последние вопросы, ответить не необдуманно и догматичес ки, как мы отвечаем в обыденной жизни и даже в науках, не критически, выяснив предварительно как трудность самогс вопроса, так и неопределенность и неотчетливость, свойст венные нашим обыденным представлениям.

В повседневной жизни мы признаем несомненны\ многое такое, что при более внимательном рассмотренш полно столь очевидными противоречиями, что лишь зна чительное усилие мысли позволяет нам выяснить, о че\ идет речь. В поисках достоверности естественно начаті с нашего непосредственного опыта, и несомненно, чте в известном смысле наше знание исходит из опыта. Не всякое положение, которое выводится из нашего непо средственного опыта, может оказаться ошибочным В данный момент мне представляется, что я сижу в крес ле за столом определенной формы, на котором я виж; листки отпечатанной и исписанной бумаги. Поворачива ясь, я вижу за окном дома облака и солнце. Я полагаю что расстояние, отделяющее солнце от земли, равно при близительно 93 ООО ООО миль, что солнце — раскаленньїі шар, во много раз больше земли, что оно в зависимости от вращения земли всходит каждое утро и в будуще.\ будет всходить в течение бесконечного времени. Я пола гаю, что если какой-нибудь другой нормальный человеї войдет ко мне в комнату, то он увидит те же стулья, те ж столы, книги и бумаги, что и я вижу, и что стол, которьіі я вижу, тот же, который я чувствую, опираясь на него рукой. Все это кажется мне столь очевидным, что вряд ли заслуживало бы упоминания, если бы мне не надо было отвечать человеку, сомневающемуся, знаю ли я что-либо. И все же во всем этом можно основательно усомниться, и все это требует более тщательного обсуждения, прежде чем мы убедимся, что это установлено в несомненно достоверной форме.

Чтобы выяснить, в чем состоят наши трудности, сосредоточим внимание на столе.

На глаз он продольный, коричневый и блестящий. На ощупь он гладкий, холодный и твердый; если я стукну по нему, то он издаст звук дерева. Каждый человек, смотрящий, ощупывающий и слушающий удар по столу, согласится с этим описанием, так что может показаться, что никаких трудностей не может возникнуть, но, лишь только мы попытаемся быть более точными, мы неминуемо на них наталкиваемся. Хотя я думаю, что "в действительности" стол весь одного цвета, но части стола, отражающие свет, кажутся более светлыми, чем другие, а некоторые из них из-за отраженного света выглядят белыми. Я знаю, что если я подвинусь, то уже другие части стола будут отражать свет и что из-за этого кажущееся распределение цветов изменится. Отсюда следует, что если несколько лиц одновременно будут смотреть на стол, то каждый из них будет видеть другое распределение цветов, и любое изменение точки наблюдения изменяет пути восприятия отраженного света.

Для большинства практических случаев эти отличия несущественны, но они чрезвычайно важны для художника, и художник должен отвыкнуть от привычки считать цвет вещей таковым, какой им по общему мнению "действительно" присущ, и приобрести привычку видеть только их кажущийся цвет. Здесь мы и наталкиваемся на различения, причиняющие много хлопот философии, — на различения между "явлением" и "реальностью", между тем, чем нам вещи кажутся, и тем, чем они являются на самом деле. Художник стремится узнать, чем кажутся вещи, обычный человек и философ хотят узнать, что вещи представляют собой в действительности; но философ стремится к более отчетливому ответу, чем обычный человек, и более озабочен трудностями, возникающими при ответе на этот вопрос.

Вернемся, однако, к столу. Из того, что нам удалось установить, с очевидностью вытекает, что нет цвета, который мы имели бы право по преимуществу назвать цветом стола или даже одной его части, что он кажется различным с различных точек зрения и что нет основания считать один цвет более реальным, чем другие. И мы знаем, что даже с определенной точки зрения цвет будет казаться иным при искусственном свете, а также человеку в синих очках или человеку, страдающему дальтонизмом; что в темноте у стола не будет никакого цвета, хотя на ощупь и на слух (если ударить по нему) он останется неизменным. Таким образом, цвет не является чем-то присущим столу, но зависит от стола, зрителя и угла, под которым свет на него падает. И если в обыденной жизни мы говорим об определенном цвете стола, то мы имеем в виду тот его цвет, который кажется, что он его имеет, нормальному зрителю с обычной точки зрения и при обычных условиях освещения. Но и другие цвета, которые проявляются при иных условиях, имеют такое же право быть признанными реальными. И поэтому, стремясь избежать какого-либо предпочтения, мы вынуждены отрицать, что стол сам по себе имеет один определенный цвет.

Это же относится и к текстуре стола. Невооруженным глазом можно заметить структуру его поверхности, но, вообще говоря, стол выглядит гладким и ровным. Если мы взглянем на него через микроскоп, то заметим неровности, возвышения и впадины, всевозможные различия, неуловимые для невооруженного глаза. Что же при этом является "реальным" столом? Естественно было бы сказать, что то, что мы видим через микроскоп, более реально, но и это, в свою очередь, может быть заменено тем, что мы увидим сквозь еще более сильный микроскоп. Да и вообще, если мы не можем положиться на то, что видим невооруженным глазом, почему мы полагаемся на то, что видим через микроскоп? И, таким образом, нас опять оставляет доверие к нашим чувствам.

Дело обстоит не лучше и с формой стола. Мы так привыкли судить о "реальной" форме вещей и делаем это так необдуманно, что начинаем полагать, будто действительно видим их реальную форму. На самом же деле — как это знает всякий, пытавшийся рисовать, — данная вещь кажется имеющей различную форму при изменении точки наблюдения. Если наш стол "действительно" прямоугольный, то он с большинства точек наблюдения будет казаться нам имеющим два острых угла и два тупых. Если его противоположные стороны параллельны, то они будут казаться сходящимися в одной точке при своем удалении от наблюдателя. Если обе противоположные стороны равны, то ближайшая к нам сторона будет казаться большей. Обыкновенно, смотря на стол, мы не обращаем внимания на все это, потому что опыт научил нас конструировать его "реальную" форму исходя из кажущейся, и еще потому, что в практической жизни человека интересует только "реальная" форма. Но "реальная" форма — не то, что мы видим: это нечто лишь выводимое из того, что мы видим. А то, что мы видим, непрерывно изменяет свою форму, когда мы двигаемся по комнате; таким образом, и в этом случае наши чувства, по-видимому не дают нам истинного представления о самом столе, но лишь о явлении стола.

Аналогичные трудности возникают, если мы обратимся к чувству осязания. Справедливо то, что мы всегда ощущаем твердость стола и чувствуем, что он сопротивляется давлению, но получаемое нами ощущение зависит от того, насколько сильно мы надавливаем на стол и какою частью тела мы это делаем; и, следовательно, различные ощущения, зависящие от различного надавливания разными частями тела, не могут непосредственно обнаруживать нам определенные свойства стола, но в лучшем случае могут быть лишь знаками некоторых его свойств, являющихся иногда причинами всех этих ощущений, но не проявляющихся вполне ни в одном из них. Еще более явно это в отношении тех звуков, которые можно извлекать из стола, ударяя по нему.

Таким образом, становится очевидным, что реальный стол, если таковой вообще существует, не тот, что мы воспринимаем в непосредственном опыте посредством зрения, осязания и слуха. Реальный стол, если тот существует, не является вообще предметом нашего непосредственного познания, но должен быть выводом из того, что непосредственно познается. Отсюда и возникают два крайне трудных вопроса, а именно: 1) существует ли реальный стол вообще? 2) если да, то к какому виду объектов он принадлежит? При рассмотрении этих вопросов нам поможет использование нескольких простых терминов с определенным и ясным смыслом. Мы будем называть "чувственными данными" (sense-data) вещи, непосредственно воспринимаемые нами в ощущении: цвета, звуки, запахи, твердость, шероховатость и т. д. Мы будем называть "ощущением" тот опыт, который дает нам непосредственное знание этих вещей. И таким образом, какой бы цвет мы ни воспринимали, мы имеем ощущение цвета, но цвет сам по себе является чувственным данным, а не ощущением. Цвет является тем, что мы непосредственно осознаем, и вот это осознание и есть ощущение. Ясно, что если мы и знаем что-либо о столе, то лишь посредством чувственных данных: коричневый цвет, продолговатая форма, гладкость поверхности и т. д., которые мы связываем со столом; но по вышеуказанным основаниям мы не можем сказать, что сгол и есть чувственные данные или же что чувственные данные непосредственно являются свойствами стола. Таким образом, возникает проблема отношения между реальным столом, полагая, что такая вещь существует, и чувственными данными.

Реальный стол при условии, что он существует, мы назовем "физическим объектом". Нам предстоит выяснить отношение между чувственными данными и физическим объектом. Совокупность всех физических объектов называется "материей". И наши два вопроса могут быть переформулированы так: 1) существует ли такая вещь, как материя? и 2) если да, какова ее природа?

Философом, который значительно углубил обоснования того положения, что непосредственные предметы наших чувств не являются чем-то независимо от нас существующим, был епископ Беркли (1685—1753). В его "Трех разговорах между Гиласом и Филонусом, в опровержение скептиков и атеистов"* приводится доказательство, что вообще не существует такой вещи, как материя, и что мир состоит лишь из душ и из их идей. В начале разговора Гилас верит в существование материи, но он не может устоять против Филонуса, который безжалостно принуждает его признать противоречивость и парадоксальность его утверждений, а свое отрицание материи — почти как здравый смысл. Употребляемые при этом доказательства чрезвычайно разного достоинства: некоторые из них существенны и сильны, другие путанны и софистичны. Но за Беркли остается заслуга доказательства, что существование материи можно отрицать, не впадая в противоречие, и что объекты, якобы существующие независимо от нас, не могут быть непосредственным объектом наших ощущений.

Когда мы спрашиваем, существует ли материя, возникают два разных вопроса, и необходимо их ясно различать. Под "материей" мы подразумеваем нечто противоположное "сознанию" (mind), нечто занимающее пространство и существенно неспособное к мышлению или сознанию (consciousness). В этом смысле, главным образом, Беркли и отрицает материю; это значит, что он не отрицает, что чувственные данные, которые мы обычно считаем знаками существования стола, в действительности являются знаками существования чего-то, независимого от нас, но он отрицает, что это нечто является нементальным, то есть ни сознанием, ни идеей, принадлежащей некоторому сознанию. Он допускает, что есть нечто, продолжающее существовать, когда мы выходим из комнаты или закрываем глаза, и то, что мы называем видением стола, дает нам основание верить в это нечто, которое продолжает существовать, когда мы его не видим. Но он утверждает, что это нечто не может существенно отличаться по своей природе от того, что мы видим, не может быть независимым от видения вообще, хотя и может не зависеть от нашего видения. Это приводит его к тому, чтобы рассматривать "реальный" стол как идею Божественного ума. Такая идея обладает необходимой постоянностью и независимостью от нас, не будучи в то же время совершенно непознаваемой (каковой должна быть материя) в том смысле, что мы можем вывести ее, не имея возможности прямо и непосредственно осознать ее.

Другие философы после Беркли также утверждали, что, хотя существование стола и не зависит от моего видения, оно действительно зависит от видения (или постигнуто в других случаях в ощущении) какого-либо ума, —

не обязательно Божественного, — но чаще всего коллективного сознания вселенной. Они утверждали это, как и Беркли, главным образом потому, что считали: не может быть ничего реального или, по крайней мере, ничего, что познается как реальное, кроме сознания, мыслей и чувств. Мы могли бы сформулировать их аргументацию в защиту своих взглядов следующим образом: "Все, о чем можно помыслить, является идеей в сознании человека, думающего об этом; поэтому ничего не может мыслиться, кроме идей в сознании, и все остальное немыслимо, а немыслимое не может существовать".

Эта аргументация, с моей точки зрения, ошибочна, и ее защитники, конечно, не формулировали ее в столь огрубленном и сжатом виде. Но правильна ли она или нет, эта аргументация была широко распространена в той или иной форме; и значительное число философов

161

6 У. Джеймс, Б. Рассел —

быть может, даже большинство — утверждают, что нет ничего реального, кроме сознания и его идей. Такие философы называются "идеалистами". Когда им приходится сталкиваться с объяснением материи, то они либо утверждают, как Беркли, что материя является лишь совокупностью представлений, либо же, как Лейбниц (1646—1716), что то, что кажется материей, на самом деле является совокупностью более или менее элементарных сознаний*.

Но эти философы, хотя они и отрицают материю как нечто противоположное сознанию, тем не менее признают материю в другом смысле. Вспомним, что перед нами стояли два вопроса, а именно: 1) существует ли реальный стол вообще? 2) если да, то к какому виду объектов он принадлежит? И Беркли, и Лейбниц признают существование реального стола, но Беркли утверждает, что он сводится к определенным идеям в уме Бога, а Лейбниц считает его совокупностью душ. Таким образом, оба отвечают на наш первый вопрос утвердительно и расходятся со взглядами обычных смертных лишь в ответе на второй. И действительно, почти все философы склонны признавать существование реального стола: они почти все признают, что, как бы многие наши чувственные данные — цвет, форма, гладкая поверхность и т. д. — ни зависели от нас, все же их проявление служит знаком существования чего-то от нас'независимого, чего-то, возможно, полностью отличного от наших чувственных данных, однако рассматриваемого как то, что причинно обусловливает эти чувственные данные, когда бы мы ни оказывались в соответствующем отношении к реальному столу.

И хотя этот взгляд, что существует реальный стол, какова бы ни была его природа, взгляд, признаваемый всеми философами, очевиден, все же он столь важен, что заслуживает того, чтобы рассмотреть, какие имеются основания для его признания, прежде чем мы перейдем к следующему вопросу о природе реального стола. Поэтому ближайшая глава и будет посвящена основаниям, имеющимся для утверждения того, что существует реальный стол вообще.

Прежде чем мы пойдем дальше, рассмотрим то, что нам удалось установить. Выяснилось, что если мы возьмем обычный объект, который известен нам посредством чувств, то чувства непосредственно сообщают нам не истинное знание об этом объекте, как он существует отдельно от нас, но лишь истинное знание об определенных чувственных данных, которые, как мы можем заключить, зависят от отношений между нами и объектом. И, таким образом, то, что мы прямо видим и чувствуем, —

только "явление", которое, как мы полагаем, является знаком некоторой "реальности", находящейся позади него. Но если реальность — не то, что является, есть ли у нас средства познать, существует ли она вообще? И если да, то есть ли у нас средства обнаружить, на что она похожа?

Эти вопросы способны поставить нас в тупик, и трудно показать ошибочность даже самых необычных гипотез. И столь привычный для нас стол, до сих пор не вызывавший в нас никаких мыслей, сделался проблемой, полной неожиданных возможностей. Единственное, что мы знаем о нем, это то, что он не таков, каким кажется. Вне этого скромного достижения у нас пока остается самая полная свобода предположений. Лейбниц утверждает, что этот объект — сообщество душ; Беркли, что он —

идея Божественного ума; трезвая наука дает нам не менее удивительный ответ, утверждая, что он — огромное количество электрических зарядов, находящихся в сильнейшем движении. Среди этих неожиданных ответов сомнение внушает нам, что, может быть, стола совсем и не существует. Философия, если она и не может ответить на многие вопросы, по крайней мере имеет право ставить такие вопросы, которые повышают наш интерес к миру и показывают нам странности и чудеса, лежащие под самой поверхностью обычнейших вещей повседневной жизни.

<< | >>
Источник: Джеймс У.. Введение в философию; Рассел Б. Проблемы философии. Пер. с англ. / Общ. ред., послесл. и примеч. А. Ф. Грязнова. — М.: Республика. — 315 с. — (Философская пропедевтика).. 2000

Еще по теме ПРЕДИСЛОВИЕ:

  1. ПРЕДИСЛОВИЕ
  2. ПРЕДИСЛОВИЕ История Джейсона и Андреа
  3. Предисловия 1
  4. Предисловие
  5. ПРЕДИСЛОВИЕ
  6. ПРЕДИСЛОВИЕ
  7. Предисловие
  8. ПРЕДИСЛОВИЕ
  9. ПРЕДИСЛОВИЕ
  10. Предисловие
  11. ПРЕДИСЛОВИЕ
  12. ПРЕДИСЛОВИЕ