<<
>>

3. ПРИРОДА МАТЕРИИ

В предыдущей главе мы пришли к тому, что, хотя мі и не имеем точного доказательства, все же разумно счі тать, что наши чувственные данные, как, например, ті которые связаны со столом, являются реальными npt знаками существования чего-то, не зависимого от на и наших восприятий.
Иными словами, я предполагай что кроме и вне ощущений цвета, твердости, звука и т. д которые создают для меня внешний вид стола, существ) ет еще нечто, проявлениями чего это все и является. Цве перестает существовать, если я закрываю глаза, ощуще ние твердости перестает существовать, если моя рука н находится больше в соприкосновении со столом, звук: перестают существовать, если я не ударяю по столу. Hi я не думаю, что если все это исчезает, то исчезает и стол Наоборот, я убежден, что так как стол существует непре рывно, то все эти чувственные данные вновь появятся лишь только я открою свои глаза, облокочусь рукоі и постучу. Вопрос, который мы будем разбирать в зтоі главе, таков: какова природа этого реального стола, ко торый существует независимо от моего восприятия?

На этот вопрос физика дает ответ, правда, несколькс неполный и отчасти по-прежнему гипотетичный, но за служивающий нашего пристального внимания. Физик с более или менее неосознанно пришла к выводу, что вся кое явление природы должно быть сведено к движению Свет, теплота и звук — все это обязано своим возник новением волнообразным движениям, распространяю щимся от тела, их испускающего, к человеку, видящем; свет, чувствующему тепло и слышащему звук. То, чт< находится в волнообразном движении, — это или эфир или "грубое вещество", но и то и другое философ Ha3eaj бы материей. Единственные качества, которые ей припи сывает наука, — это положение в пространстве и способ ность к движению согласно законам движения. Наука ні отрицает, что возможны и другие качества материи; но если она ими и обладает, то эти другие качества не интересны для ученого и ни в каком отношении не способствуют объяснению явлений.

Иногда говорят: "свет — разновидность волнообразного движения", но это недоразумение. Тот свет, который мы непосредственно видим, непосредственно знаем с помощью наших чувств, есть не разновидность волнообразного движения, но нечто совершенно отличное от него, нечто такое, что мы вое знаем, если мы не слепы, хотя и не можем описать это так, чтобы передать наши знания слепому. Волнообразное движение, напротив, может быть легко описано слепому человеку, если только он может усвоить знание пространства при помощи чувства осязания и если он может испытать волнообразное движение при морском путешествии так же хорошо, как и мы. Но то, что может понять слепой, не то, что мы разумеем под светом: под светом мы имеем в виду именно то, что слепой никогда не может понять и что мы ему никогда не можем описать.

Это нечто, что все из нас, за исключением слепых, знают, — не то, что согласно науке действительно существует во внешнем мире; это нечто возникает от действия определенных волн на глаза, нервы и мозг человека, видящего свет. Если говорят, что свет — это волны, то этим хотят сказать, что волны являются физической причиной нашего ощущения света. Но сам свет, то есть то, что зрячие знают по опыту, а слепые совсем не знают, — этот свет не составляет, по мнению науки, части мира, независимого от нас и наших чувств.

Аналогичные рассуждения применимы и к ощущениям другого рода.

Не только краски, звуки и т. д. отсутствуют в мире научного понимания материи, но также и пространство, которое мы воспринимаем зрением или осязанием. Для науки существенно, что материя находится в некотором пространстве, но это пространство не может быть точно тем же пространством, которое мы видим или осязаем. Начнем хотя бы с того, что пространство, которое мы видим, не то пространство, которое мы воспринимаем путем осязания: только с помощью опыта мы в детстве научаемся касаться вещей, которые видим, или видеть вещи, которые осязаем, прикасаясь к ним. Но пространство науки нейтрально по отношению к осязанию и зрению, оно не может быть ни осязательным пространством, ни зрительным пространством.

Разные люди по-разному воспринимают форму одного и того же предмета в зависимости от точки наблюдения. Круглая монета, например, хотя мы всегда ее считаем круглой, выглядит овальной, если мы ее не держим прямо перед собой. Если мы считаем, что она круглая, то мы говорим об ее действительной форме, которая не есть ее кажущаяся форма, но как-то внутренне ей свойственна —

независимо от ее кажущейся формы. И эта реальная форма, которой интересуется наука, должна находиться в реальном пространстве, которое должно отличаться от кажущегося пространства каждого отдельного человека. Реальное пространство — общее для всех; кажущееся —

индивидуально для каждого воспринимающего его. В индивидуальных пространствах отдельных людей один и тот же предмет имеет разные формы; следовательно, и реальное пространство, в котором этот предмет имеет свою реальную форму, должно отличаться от индивидуальных пространств. Пространство науки, таким образом, хотя оно и связано с теми пространствами, которые мы видим и осязаем, не идентично с ними, и характер этой связи требует выяснения.

Мы пока признали, что физические предметы не могут быть совершенно похожими на наши чувственные данные, но могут рассматриваться как причинно-обусловливающие наши ощущения. Эти физические предметы находятся в пространстве науки, которое мы можем назвать "физическим" пространством. Существенно отметить, что если наши ощущения вызываются физическими предметами, то должно существовать физическое пространство, содержащее эти предметы и наши органы чувств, нервы и мозг. Мы получаем ощущения осязания, когда прикасаемся к предмету, т. е. когда какая-либо часть нашего тела занимает в физическом пространстве место, непосредственно смежное с местом, занимаемым данным предметом. Мы видим предмет (говоря грубо), если нет никакого непрозрачного тела в физическом пространстве между ним и нашими глазами. Аналогичным образом мы слышим, обоняем или же ощущаем вкус предмета, если он достаточно близок к нам, или если он прикасается к языку, или же если он вообще находится в некотором определенном положении в физическом пространстве относительно нашего тела. Мы не можем установить, каковы те различные ощущения, которые получаются от данного предмета при различных обстоятельствах, пока не признаем, что этот предмет и наше тело находятся в одном и том же физическом пространстве, гак как именно взаимоотношение положений предмета и нашего тела в значительной части определяет, какие ощущения получим мы от него.

Но наши чувственные данные расположены в нашем индивидуальном пространстве, в пространстве зрения или осязания, или же в том более смутном пространстве, представления о котором создают нам другие наши чувства. Если, как это предполагают наука и здравый смысл, существует это общее всеобъемлющее физическое пространство, в котором находятся физические объекты, — взаимоотношение положений физических предметов н физическом пространстве должно более или менее соответствовать взаимоотношению положений чувственных данных в нашем индивидуальном пространстве. Это предположение не наталкивается ни на какие трудности. Если мы видим, что на улице один дом ближе к нам, чем другой, то и другие наши чувства подтвердят нам это; мы достигнем его, например, скорее, если пойдем по улице. И другие люди согласятся с тем, что дом, который кажется нам более близким, ближе к нам; это же подтверждается и планом города; и, таким образом, все указывает, что пространственное положение домов соответствует отношению между чувственными данными, которые возникают, когда мы смотрим на эти дома. А следовательно, мы можем предположить, что действительно существует физическое пространство, в котором физические предметы находятся в пространственных отношениях, соответствующих отношениям, в которых находятся соответствующие чувственные данные в нашем индивидуальном пространстве. Это то физическое пространство, с которым имеет дело геометрия и которое предполагается в физике и астрономии.

Предполагая существование физического пространства, соответствующего отдельным индивидуальным пространствам, что мы можем сказать относительно него? Мы можем сказать лишь о том, что необходимо для сохранения соответствия. Это означает, что мы ничего не знаем о том, каково оно само по себе, но мы можем знать характер распределения физических предметов, вытекающий из их пространственных взаимоотношений. Мы знаем, например, что земля, луна и солнце находятся во время затмения на одной прямой, хотя мы и не можем знать, что такое прямая линия в физическом пространстве сама по себе, как мы знаем вид прямой линии в нашем видимом пространстве. Таким образом, мы познаём скорее отношение расстояний в физическом пространстве, чем сами расстояния; мы можем знать, что одно расстояние больше другого или же что оба они лежат на одной прямой, но мы не можем иметь того непосредственного знания о физических расстояниях, какое имеем о расстояниях в нашем индивидуальном пространстве, или же о красках, звуках и других чувственных данных. Мы можем знать все то, касающееся физического пространства, что слепой от рождения может узнать от других людей о зрительном пространстве; но как особенности зрительного пространства никогда не может понять слепой, так особенности физического пространства мы не сможем узнать. Мы можем знать свойства отношений, необходимых для сохранения соответствия с чувственными данными, но не можем знать природы тех элементов, которые связаны этими отношениями.

Если мы обратимся теперь к рассмотрению времени, то наше чувство длительности или течения времени явно находится в очевидном несоответствии с временем, измеряемым часами. Когда мы обеспокоены или испытываем боль, время течет, для нас медленно; когда мы увлечены чем-нибудь, оно проходит быстро, а когда мы спим, то нам кажется, что времени вовсе не существует. И, таким образом, поскольку существенным для времени является его длительность, нам так же, как и в вопросе о пространстве, необходимо различать общее и индивидуальное время. Но поскольку время является порядком "раньше" и "после", нет необходимости прибегать к этому различению; кажущаяся последовательность во времени, в которой отдельные явления должны находиться, совпадает, по-видимому, с действительной. Во всяком случае, нет основания предполагать различия этих двух порядков. Это положение обычно применимо и к пространству: если полк солдат движется по дороге, то вид этого полка будет казаться различным с различных точек наблюдения, но порядок, в котором организованы отдельные солдаты, будет одним и тем же со всех точек наблюдения. Поэтому мы и считаем, что этот порядок является истинным и в физическом пространстве, в то время как вид предположительно лишь соответствует физическому пространству, насколько это требуется для сохранения данного порядка.

При утверждении, что порядок времени, в котором, по-видимому, должны находиться отдельные явления, тот же, что и действительный, нам необходимо предусмотреть возможное недоразумение. Из этого утверждения не следует, что различные состояния разных физических предметов находятся в том же временном порядке, как и чувственные данные, лежащие в основе восприятий этих объектов. Гром и молния, рассматриваемые как физические объекты, одновременны, т. е. молния одновременна с колебанием воздуха в том месте, где это колебание начинается, т. е. где происходит молния. Но чувственное данное, которое мы называем "слышанием грома", происходит лишь тогда, когда колебание воздуха доходит до того места, где мы находимся. Аналогично около восьми минут должно пройти, чтобы солнечный свет дошел до нас; и, таким образом, когда мы смотрим на солнце, то видим его в том положении, какое оно имело восемь минут назад. И поскольку наши чувственные данные дают нам представления о физическом солнце, постольку они дают это представление о физическом солнце, существовавшем восемь минут тому назад; и если бы физическое солнце перестало существовать, то этот факт не вызвал бы никаких изменений в течение восьми минут в тех чувственных данных, которые мы называем "видением солнца". Это обстоятельство является новой иллюстрацией того положения, что необходимо отличать чувственные данные от физических предметов.

То, что нам удалось установить относительно пространства, совершенно аналогично тому отношению, в котором находятся чувственные данные с их физическими двойниками. Если один предмет выглядит синим, а другой красным, то мы можем с достаточным основанием предполагать, что и между физическими предметами существует соответствующее различие; если оба предмета кажутся синими, мы можем предполагать соответствующее их сходство. Но мы не можем надеяться на возможность непосредственно ознакомиться с качествами физических предметов, заставляющими одни из них казаться синими, а другие — красными. Наука сообщает нам, что это качество есть определенный вид волнообразных движений — и это воспринимается нами как нечто привычное, потому что мы представляем при этом волнообразные движения в том пространстве, которое видим. Однако волнообразные движения должны происходить реально в физическом пространстве, которое непосредственно нам незнакомо, и поэтому настоящие волнообразные движения не имеют той обычности для нас, которую мы могли бы предполагать. То, что справедливо в отношении красок, применимо, конечно, и к другим чувственным данным. И таким образом мы приходим к выводу, что, хотя отношения физических предметов познаваемы, соответствия их с отношениями чувственных данных, сами физические предметы по их внутренней природе остаются непознаваемыми, по крайней мере в той степени, в какой она может быть познана при помощи чувств. Вопрос остается открытым: существует ли другой метод обнаружения внутренней природы физических предметов?

Самым естественным предположением, хотя в конечном счете и не самым обоснованным, было бы утверждение по крайней мере для визуальных чувственных данных, что, хотя физические предметы по причинам, которые мы только что рассмотрели, не могут быть точно такими же, как и чувственные данные, тем не менее они могут более или менее быть схожими с ними. Согласно этому предположению физические предметы, например, действительно будут иметь цвета, и при удаче мы можем увидеть объект в том цвете, какой в действительности существует. Цвет, который объект, по-видимому, имеет в любой данный момент, будет в общем сходным, хотя и не одним и тем же с разных точек наблюдения. И мы могли бы предположить, что "действительный" цвет является средним цветом, промежуточным по отношению к различным оттенкам, обусловленным различными точками наблюдения. Хотя эта теория и не может быть окончательно опровергнута, все же можно показать всю ее неосновательность. Начнем хотя бы с того, что очевидно: видимый нами цвет зависит лишь от характера световых волн, достигающих нашего глаза, а эти последние изменяются как средой, отделяющей нас от предмета, так и тем, каким образом отражается свет от предмета по направлению к глазу. Промежуточный воздух, если он не абсолютно прозрачен, изменяет цвета, и всякое сильное отражение света меняет цвет до неузнаваемости. Таким образом, цвет, который мы видим, является свойством луча, достигшего нашего глаза, а не простым свойством предмета, от которого этот луч исходит. И если определенные волны достигнут глаза, то мы увидим определенный цвет, независимо от того, имеет ли предмет, от которого эти волны идут, какой-либо цвет или нет. Поэтому является совершенно произвольным предполо- жение, что физические предметы имеют цвета, а следовательно, нет и оправданий для такого предположения. Совершенно аналогичные аргументы могут быть применимы и к другого рода чувственным данным.

Нам остается спросить, есть ли общие философские аргументы, позволяющие нам сказать, что природа материи, если последняя реальна, должна быть такой-то и такой-то. Как это было изложено выше, многие философы, быть может даже большинство, утверждали, что все реальное — или же во всяком случае все то, что может быть нами познано как реальное, — должно быть в известном смысле духовным (mental)*. Такие философы называются "идеалистами". Идеалисты утверждают, что материя на самом деле духовна: они или утверждают (как Лейбниц), что материя состоит из более или менее элементарных сознаний, или же (как Беркли) считают ее идеями в сознаниях, которые, как мы привыкли говорить, "воспринимают" материю. Таким образом, идеалисты отрицают существование материи как чего-то существенно отличного от сознания, хотя они и не отрицают, что наши чувственные данные являются знаками чего-то, существующего независимо от наших личных ощущений. В следующей главе мы рассмотрим вкратце основания, по моему мнению ошибочные, выдвигаемые идеалистами в защиту своей теории.

<< | >>
Источник: Джеймс У.. Введение в философию; Рассел Б. Проблемы философии. Пер. с англ. / Общ. ред., послесл. и примеч. А. Ф. Грязнова. — М.: Республика. — 315 с. — (Философская пропедевтика).. 2000

Еще по теме 3. ПРИРОДА МАТЕРИИ:

  1. Глава IIIО МАТЕРИИ, ЕЕ РАЗЛИЧНЫХ СОЧЕТАНИЯХ II ДВИЖЕНИЯХ, ИЛИ О ПРОИСХОДЯЩИХ В ПРИРОДЕ ПРОЦЕССАХ
  2. 3.2. МАТЕРИЯ 3.2.1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА МАТЕРИИ
  3. Христианское небо есть христианская истина. Что исключено на небе, исключено также и истинным христианством. На небе христианин свободен от того, от чего он хотел бы быть свободным на земле, - свободен от половых побуждений, свободен от материи, природы вообще.
  4. Вера есть свобода и блаженство души в себе самой. Душа, осуществляющая и объективирующая себя в этой свободе, иначе - реакция души против природы проявляется в произволе фантазии. Поэтому предметы веры необходимо противоречат природе и разуму, поскольку он представляет природу вещей.
  5. Часть II Ваша природа - ваше я? Глава 4 Темперамент - это судьба? Природа, воспитание и теория орхидеи
  6. «ПРЕФОРМИСТСКИЙ» ВАРИАНТ: УЧЕНИЕ ОБ АКТУАЛИЗАЦИИ СОЦИАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ ЧЕЛОВЕКА 3.5.1. Общественная природа людей
  7. Природа как речь и природа языка
  8. ГЛАВА I КАК ЗНАНИЯ, КОТОРЫМИ МЫ ОБЯЗАНЫ ПРИРОДЕ, ОБРАЗУЮТ СИСТЕМУ, ГДЕ ВСЕ ПОЛНОСТЬЮ СВЯЗАНО; И КАК МЫ ЗАБЛУЖДАЕМСЯ, КОГДА ЗАБЫВАЕМ УРОКИ ПРИРОДЫ
  9. Очерк Культура versus природа: «Природа как культура, культура как природа»
  10. 11. ПОЗНАВАЕМ ЛИ ЗАКОН ПРИРОДЫ С ПОМОЩЬЮ СВЕТОЧА ПРИРОДЫ? ДА, ПОЗНАВАЕМ