<<
>>

2. СУЩЕСТВОВАНИЕ МАТЕРИИ

В этой главе мы должны спросить себя: существует ли в каком бы то ни было смысле такая вещь, как материя Существует ли стол, обладающий определенной, свойственной ему природой и продолжающий существовать, когда я на него и не смотрю, или же он является толькс продуктом моего воображения, стол-сновидение во время долго длящегося сна? Это вопрос величайшей важности, ибо если у нас нет уверенности в независимом существовании предметов, то мы не можем быть уверены и в независимом существовании тел других людей, и менее всего в существовании сознаний других людей, так как мы не имеем других оснований верить в существование их сознаний, кроме тех, которые вытекают из наблюдения их тел. Таким образом, если мы не имеем уверенности в независимом существовании предметов, то остаемся одни в пустыне, и весь внешний мир обращается в сон, и лишь мы одни существуем. Такое решение вопроса нас мало удовлетворяет; и хотя нельзя строго доказать, что оно ошибочно, но, с другой стороны, и нет никаких оснований считать его правильным. В этой главе мы должны рассмотреть, почему так обстоит дело.

Прежде чем мы начнем это исследование, попытаемся изложить некоторые более или менее установленные положения, которые послужат нам исходными точками. Хотя мы и сомневаемся в физическом существовании стола, мы все же не сомневаемся в существовании чувственных данных, которые заставляют нас думать, что некий стол существует; мы не сомневаемся, что в то время, как мы смотрим на него, мы воспринимаем определенный цвет и форму, и в то время, как мы надавливаем на него, мы испытываем определенное ощущение твердости. Все это относится к психологическим переживаниям и не вызывает у нас сомнений. И дей- ствительно, в чем бы мы ни сомневались, некоторая часть нашего непосредственного опыта кажется несомненно достоверной.

Декарт (1596—1650), основатель современной философии, создал метод, который можно и теперь с пользой применять, — метод систематического сомнения. Он решил признавать лишь то, истинность чего абсолютно ясна и несомненна. Он сомневался во всем, в чем можно было сомневаться, пока не видел оснований для прекращения своих сомнений. Пользуясь этим методом, он постепенно дошел до убеждения, что единственное, в чем он мог быть совершенно уверенным, — это его собственное существование. Он представлял себе, что лживый демон обманывал его ощущения нереальными вещами; существование такого демона в высшей степени сомнительно, но все же оно возможно, а следовательно, возможно и сомнение в вещах, воспринимаемых нашими чувствами.

Но нельзя сомневаться в своем собственном существовании, ибо если он не существует, то и демон не может его обманывать. Если он сомневается, он должен существовать; если у него есть хоть какие бы то ни было ощущения, он должен существовать. Таким образом, для Декарта его собственное существование было абсолютно достоверным. "Я мыслю, следовательно, я существую" ("Cogito, ergo sum"), — говорил он; и на основе этой достоверности он принялся за возведение мира знания, разрушенного его сомнениями. Изобретением этого метода сомнения и показом того, что субъективные положения суть самые достоверные, Декарт оказал большую услугу философии, услугу, которая заставляет признать его воззрения полезными еще и теперь для всякого изучающего философию.

Но необходимо с некоторой осторожностью пользоваться аргументацией Декарта. Положение "Я мыслю, следовательно, я существую" утверждает больше, чем то, что несомненно достоверно. Может показаться, что у нас есть полная уверенность, что мы — те же сегодня, какими были вчера, и, несомненно, что в известном смысле это верно.

Но дойти до реального "Я" (Self) так же трудно, как дойти и до реального стола, и это реальное "Я" не обладает той убедительной достоверностью, какой обладают отдельные восприятия (experiences). Если я смотрю на свой стол и вижу определенный коричневый цвет, то несомненно, достоверное не то, что "я вижу коричне- вый цвет", но скорее то, что "коричневый цвет увиден". Это, конечно, предполагает нечто (или некоего), которое (или который) видит этот коричневый цвет; но оно само по себе предполагает более или менее неизменную личность, которую мы называем "Я". Непосредственной достоверности не противоречило бы и то, что это нечто, видящее коричневый цвет, — совершенно преходящее и не то же самое, которое испытывает некоторое другое ощущение в следующий момент.

Таким образом, наши отдельные чувства и мысли обладают первичной достоверностью. Это относится как к сновидениям и галлюцинациям, так и к обычным восприятиям; если мы видим сны или привидения, то, несомненно, имеем те ощущения, о которых думаем, что мы их имеем, но при этом по разным основаниям признается, что никакой физический предмет не соответствует этим ощущениям. Следовательно, несомненность знания наших собственных ощущений не должна быть ограничена никакими исключениями. И здесь мы имеем крепкую основу, исходя из которой можем приступить к анализу нашего знания.

Проблема, подлежащая нашему рассмотрению, такова: допуская достоверность чувственных данных, имеем ли мы основания рассматривать их как проявления существования кое-чего еще, что мы называем физическими предметами? Когда мы перечислим все чувственные данные, которые естественно считаем связанными со столом, скажем ли мы все, что можно сказать о столе, или же останется что-нибудь еще — что не является чувственным данным, что остается, когда мы выходим из комнаты? Здравый смысл не колеблясь отвечает утвердительно на последний вопрос. То, что можно купить и продать, отодвинуть в сторону и покрыть скатертью, не может быть просто совокупностью чувственных данных. Если скатерть совершенно скроет от нас стол, у нас не будет никаких чувственных данных от стола, и если бы он был просто суммой чувственных данных, он перестал бы существовать, а скатерть осталась бы висеть в воздухе, чудесно пребывая на том месте, где раньше стоял стол. Это кажется совершенно нелепым; но тот, кто хочет быть философом, не должен пугаться нелепостей.

Убедительным основанием, заставляющим нас сохранить понятие физического предмета, присовокупляя его к чувственным данным, является то, что нам необходим тот же объект для разных людей. Если десять человек сидят за одним и тем же столом, то кажется нелепым предполагать, что они видят не одну и ту же скатерть, не одни и те же ножи, вилки, тарелки и стаканы. Но чувственные данные присущи каждому человеку в отдельности; то, что непосредственно воспринимается зрением одного, не воспринимается зрением другого; все они видят вещи с несколько различных точек зрения, а следовательно, и видят их по-разному. Таким образом, если бы существовали общедоступные нейтральные предметы, которые могли бы быть в определенном смысле известными различным людям, то должно было бы существовать нечто, стоящее вне и выше индивидуальных и конкретных чувственных данных, воспринимаемых различными людьми. Какие же основания заставляют нас признать, что есть такие общедоступные нейтральные предметы?

Первым и естественным ответом на этот вопрос является то, что, хотя различные люди несколько иначе видят один и тот же стол, все же они видят более или менее сходные вещи; и все различия их восприятий обусловлены законами перспективы и отражения света, так что легко дойти до постоянного объекта, лежащего в основе всех этих различных чувственных данных. Я купил свой стол у прежнего обитателя этой комнаты; я не мог купить его чувственные данные, которые исчезли, лишь только он вышел из комнаты, но я мог купить и купил уверенное ожидание более или менее сходных чувственных данных. Таким образом, несомненно, что как различные люди, так и одно и то же лицо в определенном месте, в различное время имеют сходные чувственные данные, а это заставляет нас предположить, что кроме чувственных данных существует постоянный общедоступный объект, который лежит в основе или причинно обусловливает чувственные данные различных людей в различное время.

Но поскольку предыдущие размышления основываются на предположении о существовании других людей помимо нас самих, они уклоняются от предмета обсуждения. Другие люди известны мне только благодаря моим определенным чувственным данным, таким, как их видимый образ или звук их голоса, и, если у меня нет основания считать, что существуют независимые от моих чувственных данных физические объекты, у меня нет оснований считать, что существуют и другие люди как нечто от меня независимое, а не как объекты моих сновидений. Поэтому, если мы пытаемся доказать, что должны сущес- твовать предметы, независимые от наших чувственных данных, мы не можем прибегать к свидетельству других людей, ибо это свидетельство само состоит из чувственных данных и ничего не сообщает нам о восприятиях других людей, если наши собственные восприятия не являются знаками вещей, существующих независимо от нас. Мы должны поэтому, если это возможно, найти в наших собственных чистых индивидуальных переживаниях характеристики, показывающие или стремящиеся показать, что в мире существуют и другие вещи, кроме нас самих и наших индивидуальных восприятий.

В известном смысле необходимо признать, что мы никогда не сможем доказать существование других вещей, кроме нас самих и наших восприятий. Предположение, что весь мир состоит лишь из меня, из моих мыслей, чувств и ощущений и что все остальное лишь воображение, — это предположение не приводит ни к какому логическому абсурду. Во сне очень сложный мир может казаться существующим, но при пробуждении мы считаем его обманом; то есть мы считаем, что чувственные данные во сне не казались соответствующими таким физическим объектам, о существовании которых мы естественно заключаем из наших чувственных данных. (Конечно, если признать существование физического мира, возможно найти физические причины чувственных данных во сне: хлопнувшая дверь, например, может вызвать сновидение морского сражения. Но и в этом случае есть физическая причина чувственных данных, но нет физического объекта, соответствующего чувственным данным в том смысле, в котором им соответствовала бы действительная морская битва.) Нет логического противоречия в предположении, что вся наша жизнь — сон, в котором мы сами создаем все предметы, возникающие перед нами. Но хотя это логически не невозможно, нет основания считать, что такое предположение истинно; и действительно, если его рассматривать как средство упорядочения фактов нашей жизни, оно проще, чем обычное предположение здравого смысла, что действительно существуют предметы, независимые от нас, действия которых на нас вызывают наши ощущения.

Легко понять, почему предположение действительного существования физических предметов вносит значительное упрощение. Если кошка в один момент появляется в одной части комнаты, а в другой — в другой части, то естественно предположить, что она перешла из одной части в другую, последовательно пройдя все отделяющее одну часть от другой расстояние. Но если кошка является лишь рядом моих чувственных данных, то она не могла быть в том месте, где я ее не видел; и таким образом, мы должны были бы предположить, что она совсем не существовала в то время, когда я на нее не смотрел, и внезапно вновь возникла в новом месте; если кошка существует вне зависимости от того, смотрю я на нее или нет, то мы можем понять из нашего собственного опыта, как она становится голодной между приемами пищи, но если она не существует, когда я на нее не смотрю, то кажется странным, почему у нее появляется голод во время ее несуществования точно так же, как и во время существования. И если кошка состоит лишь из моих чувственных данных, то она не может быть голодной, так как голод может быть чувственным данным лишь для меня. Таким образом, свойства чувственных данных, которые сообщают мне о кошке, хотя и кажутся совершенно естественными, если их рассматривать как проявление голода, становятся совершенно непонятными, если их рассматривать лишь как движение и изменение цветных пятен, которые так же не способны испытывать голод, как треугольник не способен играть в футбол.

Но эти трудности, возникающие в случае с кошкой, ничто в сравнении с трудностями, возникающими в случае людей. Если какой-нибудь человек говорит, — то есть если мы слышим известные звуки, которые мы связываем с мыслями, и одновременно видим определенное движение губ и выражение лица, — то очень трудно предположить, что то, что мы слышим, не является выражением мысли, которую мы выразили бы теми же звуками. Конечно, сходные вещи случаются во сне, когда мы невольно заблуждаемся относительно существования других людей. Но сновидения в большей или меньшей степени обусловлены нашими переживаниями наяву, и их можно (более или менее) объяснить на основании научных принципов, если мы предположим действительное существование физического мира. Таким образом, принцип простоты требует от нас признания того естественного взгляда, что действительно существуют предметы, отличающиеся от нас самих и наших чувственных данных, и что их существование независимо от нашего восприятия их.

Конечно, отнюдь не аргументы убеждают нас первоначально в существовании независимого от нас внешнего мира. Это убеждение мы находим уже готовым в себе, когда начинаем размышлять; мы могли бы назвать его инстинктивным. Мы бы никогда не имели повода сомневаться в этом убеждении, если бы не то обстоятельство, что, по крайней мере, если идет речь о зрении, кажется, что будто бы само чувственное данное инстинктивно принимается за независимый предмет, а между тем размышление показывает, что предмет не может быть идентичным с чувственными данными. Это соображение, которое совсем не является парадоксальным, если речь идет о вкусе, запахе и звуке, и лишь в незначительной степени, если речь идет об осязании, не колеблет нашего инстинктивного убеждения, что действительно существуют предметы, соответствующие нашим чувственным данным. И поскольку это убеждение не приводит нас к трудностям, но, наоборот, скорее упрощает и систематизирует всю совокупность наших переживаний, постольку нет убедительных оснований, чтобы отказываться от него. Таким образом, мы можем признать, хотя и с небольшим сомнением, возбуждаемым фактом сновидений, что внешний мир действительно существует и что его существование не связано всецело с непрерывностью нашего восприятия.

Доказательстве», приведшее нас к этому выводу, несомненно менее строго, чем мы хотели бы, но оно типично для многих философских доказательств, и поэтому следовало бы остановиться на нем, чтобы в нескольких словах выяснить его общий характер и ценность. Всякое наше знание строится на наших инстинктивных убеждениях, и если мы откажемся от них, ничего не останется*. Но среди наших инстинктивных убеждений одни сильнее других, а многие путем привычки и ассоциации тесно переплетены с другими — по существу не инстинктивными, но относительно которых ошибочно предполагается, что они являются частью того, в чем мы инстинктивно убеждены. Философия должна вскрыть иерархию наших инстинктивных убеждений, начиная с наиболее сильных, и выявить их в их самостоятельности, по возможности освобождая от ненужных наслоений. Она должна стремиться показать, что в своей первоначальной форме они не противоречат друг другу, но образуют гармоническую систему. Нет других оснований для того, чтобы отказаться от какого-либо из наших инстинктивных убеждений, кроме того, что одно из них противоречит другим; и та- ким образом, если все они друг с другом гармонируют, то и вся система достойна признания.

Конечно, возможно, что все или часть наших убеждений ошибочны, и поэтому все они должны приниматься по меньшей мере с некоторым сомнением. Но основанием для отказа от убеждения может быть лишь другое убеждение. Следовательно, систематизируя наши инстинктивные убеждения и выводы из них и рассматривая, какое из них более всего можно, если необходимо, изменить и исправить, мы можем добиться — на основе признания лишь наших инстинктивных убеждений — строго упорядоченной системы нашего знания, в которой, хотя и сохраняется возможность ошибки, вероятность ее уменьшается взаимоотношением частей и критическим изучением, предшествовавшим ее молчаливому признанию.

Эту обязанность, во всяком случае, может выполнить философия. Многие философы, правильно или ошибочно, думают, что философия может добиться гораздо большего, что она может дать нам знание, не достижимое иным путем, знание, относящееся к вселенной как к целому и к природе последней реальности. Правы ли они или нет, но несомненно, что философия может выполнить ту более скромную задачу, о которой мы только что говорили, и, конечно, удовлетворит тех, которые усомнились в непогрешимости здравого смысла, и оправдает те значительные трудности, которые связаны с разрешением философских проблем.

<< | >>
Источник: Джеймс У.. Введение в философию; Рассел Б. Проблемы философии. Пер. с англ. / Общ. ред., послесл. и примеч. А. Ф. Грязнова. — М.: Республика. — 315 с. — (Философская пропедевтика).. 2000

Еще по теме 2. СУЩЕСТВОВАНИЕ МАТЕРИИ:

  1. §2. Существование объектов и существование предикатов
  2. 3.2. МАТЕРИЯ 3.2.1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА МАТЕРИИ
  3. Существование
  4. СУЩЕСТВОВАНИЕ
  5. ЯВЛЕНИЯ МАТЕРИИ
  6. Виды материи
  7. СВОЙСТВА МАТЕРИИ
  8. Ь) Форма и материя
  9. 6.1. Бытие как материя
  10. а) Вещь в себе и существование